Уже давным-давно перила должны были преградить им путь, но они, отфыркиваясь от заливающей лицо воды, все шли вперед по теплой пузырящейся воде, покрывающей теплый, ровный камень. И уже несколько раз ему казалось, что босая нога его нащупывает вроде бы стыки между плит. Он оглянулся и не увидел светлого прямоугольника двери, глаза не могли видеть дальше, чем на несколько метров, но какое-то чувство подсказывало ему, что вокруг бесконечный, ничем не ограниченный простор, непостижимо вымощенный плитами, озаряемый непрерывно сменяющими друг друга молниями и накрытый сплошной завесой гигантского, теплого, почти безветренного ливня. И казалось, что ливень этот так же заливает весь мир, все миры, всю вселенную, так же вымощенную теплыми каменными плитами, соединенную в единую равнину, которой поистине нет границ и пределов.
Разумеется, он никогда не смог бы поверить, что звук флейты будет слышен средь непрерывного рокота громов и рева падающей воды, но холодный, как льдинка, чистый, негромкий вроде бы свист древнейшего из инструментов рассекал царящую вокруг какофонию без видимой натуги, как безупречное, бесстрастно сверкающее лезвие в руках молодого, а от молодости очень серьезного и беспощадного бога рассекает непроворотную толщу косной материи. И непонятно, как она вообще умудрялась играть, но, тем не менее, очень скоро начало казаться, что поступь громов и движение водных потоков подчиняется этому отрешенному свисту, следует за ним, и уже в чередовании вспышек на небе обозначился некий ритм, закономерность. Точно она пасла стихию, как пастух пасет вольно кормящийся на лугу скот. В десяти шагах, вся в пелене струящейся воды, ее фигура то застывала на миг грозным черным силуэтом, окруженным огненной каймой очередной вспышки молнии, то обращалась в смутную тень, едва видимую все в том же всепроникающем, непонятно откуда исходящем мутно-розовом сиянии. Потом он не мог бы сказать, сколько прошло времени, прошло ли хоть сколько-нибудь, и имело ли смысл само время, прежде чем фантастическая тема для одинокой флейты в бесконечности с небесным оркестром начала приходить к завершению. Последний звук замер, потерявшись в ровном шуме дождя, Елена Тэшик медленно подняла склоненную голову и отбросила назад, за спину темные водоросли длинных мокрых волос. Стоять под этим дождем, глядя на свою непостижимую гостью можно было бесконечно, и это снова было оцепенением, только другим, совсем не тем, что в сумрачной комнате и в ожидании неизбежного конца, с темным зеркалом, подстерегающим в темной передней. И, занятый этими мыслями, он не сразу заметил, что идет с ней бок о бок, полуобняв ее мокрое, голое, твердое тело и сам обвитый ее гибкой рукой и чувствует скользкие, тяжелые струи ее мокрых волос. И опять, так можно было бы идти бесконечно, бездумно ступая босыми ногами по теплой воде и чувствовать рукой и плечом ее тело, и если рай отличен от этого, то он, конечно же, хуже, потому что ничего лучше попросту не может быть, это немыслимо быть лучше.
Неплотно притворенная балконная дверь со светом, видимым через стекло, возникла перед ними вдруг, будто вынырнув откуда-то, и оказалась в двух шагах, и сразу же мир, словно прорвавшись сквозь непроницаемую завесу, обрел свою обыденную реальность и вещественную ощутимость.
Завернувшись в какую-то полосатую накидку тонкого полотна, бывшую наподобие бурнуса, и извлеченную из таинственных, неисчерпаемых недр все той же сумки, она расчесывала мокрые волосы и это тоже неожиданно оказалось тем еще зрелищем, глаз не оторвать. Он и смотрел, да что там смотрел, пялился непрерывно и совершенно неприлично, и понимал это, но ничего не мог поделать с собой. И все-таки она снова удалилась от него, и вообще все стремительно и неудержимо возвращалось на круги своя, а вместе с этим возвращалось давешнее отчаяние. И тут ничего, совсем ничего нельзя было поделать. Нет никаких путей и возможностей.
— Послушайте, — задумчиво проговорила гостья, впрочем, не оборачиваясь и продолжая изучать себя в зеркале, — вот я стою к вам спиной и все равно чувствую обращенный на себя непрерывный взгляд. С моей спиной что-нибудь не так, или есть еще какая-то другая причина?
— А. Да, извините. — Угрюмо пробормотал он и тяжело потупился, но от этого отчаяние, наполнявшее его, как полая вода, прорвало все запруды и хлынуло через край:
