— Не беспокойтесь объяснять, г-н Друкс, и молчите, как молчали. И без ваших слов
— Это невозможно! — ответил г-н Друкс и досадливо пока- качал головой.
— Вполне возможно, — перебил вертлявый человек. — И, главное, оно сопряжено с новым видом рекламы.
— Это еще невозможнее, — опять сказал г-н Друкс и еще досадливее качнул головой.
— Клянусь девизом: «Лови момент!» — с жаром вскричал худой человек (в то время давно уже перестали говорить «клянусь честью», ибо слово «честь» стало пустым и почти всюду заменилось словом «лесть»).
Худой человек взял со стола г-на Друкса апельсин и ножичек, вмиг разделил на две части апельсин и, подавая его г-ну Друксу, сказал:
— Вот.
— Но я не догадываюсь, — самым вежливым тоном и с сожалением ответил г-н Друкс.
— Ах, так! — с таким же сожалением и вежливостью сказал худой человек. — Представьте себе земной шар. Р-раз! — и вот вам две половины. Силы наших подземных мин, изготовляемых фабрикой Крукса, совершенно для этого достаточно.
— Но я все еще не догадываюсь, — вновь сказал г-н Друкс с еще большим сожалением и откинулся на спинку кресла.
— Ах, так! — сказал худой человек и тоже с еще большим сожалением. — Но тут очень просто. Лишь только из земного шара получится пара половинок, как потоки вашей чудодейственной пасты для склеивания разбитой посуды потекут в расщелину и вновь склеят половинки совершеннейшим образом. И это будет неслыханным торжеством вашего треста.
Г-н Друкс встал в большом волнении. Благородно коммерческие глаза его горели благодарностью и торжеством. Он молча вынул чековую книжку, написал в ней цифру в четыре миллиарда долларов и молча подал худому господину. Тот молча поклонился и, сказавши: «Время — деньги», вышел.
На другой день было приступлено к работам.
— Ну-с, теперь приступим к составлению публикации, — сказал Федя Шипульский сидевшему напротив Мише Черемушанскому и взял в руки карандаш. — Вверху, конечно, крупными буквами напечатано будет название вашего издания: «Слоновый хрящик». Затем дальше пойдет, так сказать, характеристика: «национально-художественно-литературно-сатирический журнал».
— Словно бы маловато.
— Ну, еще воткнем: «политике».
— Неудобно, уж есть «национально».
— Друг мой, не смотри на качество. Умный все равно не купит, а дурак все равно не поймет. Ну-с, дальше: «журнал печатается на дивной веленевой бумаге».
— Гм!.. Так-то, так, только вот оберточная-то мало похожа на веленевую.
— Наплевать, нам не год издавать: выпустим номерка четыре, да и пошабашим. Ну, а дальше, разумеется, насчет приложений: мы не так, как иные издатели, старающиеся заманить публику приложениями и в то же время дающие ей по книжечке к номеру. Мы выдадим сразу все книги приложений, да и не какого-нибудь там мизера наших измельчавших времен, а гениальнейшего романиста Прокрустова. Ведь у тебя где-то валялся он?
— Валялся-то валялся, да, кажется, только первый, четвертый да шестой том, да еще часть восьмого.
— Ну, четырем подписчикам и всучим. Ну-с, дальше — цена. Вот и все. Так я сейчас в контору газеты.
Федя направился в переднюю, но вернулся.
— Тьфу, совсем позабыл было, что Прокрустов-то в изящных, тисненых золотом переплетах.
— Ну, уж это как-то, — сконфузился Миша. — Обложки- то мыши изъели.
— Ничего. Дураков стричь сам Бог велел.
Федя приписал, опять вышел, но снова вернулся.
— Да. Вот еще, кстати: все подписчики нашего журнала получат в премию мозолин. В наше бойкое время он всем нужен. Прощай пока, мой ангел.
Федя щелкнул каблуками и выпорхнул с легкостью и очаровательностью балерины.
Как хорошо!.. Как легко!.. Как хочется простора…
— Какого, в самом деле, черта валяюсь я на этом паршивом столе, весь уставленный тарелками, пустыми бутылками, опрокинутыми бокалами?..
Я делаю небольшое усилие и вдруг… я соскальзываю со стола и лечу вниз… Лечу со страшной быстротой куда-то, глубоко-глубоко, без конца, и сам я такой легонький, такой маленький, как песчинка.
Сколько времени продолжался мой полет, — я не знаю.
У меня сперло дыхание… В висках сильно стучало.
Наконец, я упал. Упал в груду какой-то мягкой материи… Мне стоило громадных усилий выбраться из ее складок. Но вот я кое-как просунул свою голову на воздух и… О, я никогда в жизни не забуду этого страшного мгновения!.. Я вмиг почувствовал, что я превратился в какую-то маленькую, ничтожную мошкару, запутавшуюся в морщинке разостланного на полу ковра, показавшегося мне таким необъятно-большим. Каким образом совершилось со мной такое странное превращение, я не понимал, но мне было ясно, что нет в природе лилипута, который не оказался бы в сравнении со мной великаном.
Я добрел кое-как до угла, где стояла тросточка, принадлежавшая, вероятно, одному из здешних лоботрясов. Эта палка помогла мне измерить себя… Увы! — она торчала предо мной, как Эйфелева башня. Один ее металлический наконечник был раз в десять больше меня…
