Купол Софии подсвечен малозаметными окнами, которые прорезаны в невысоком барабане. Свет, проникая через окна, как будто отделяет и удаляет купол от паствы. Точно также, как удален от людей и Всевышний в космогонии византийского христианства.
Не зря говорил народ Константинополя, что купол держится на золотой цепи, которая свисает с неба.
Купол Синана, хотя и меньше в диаметре, и ниже в зените, освещен через окна так, что человек, входя в мечеть султана, сразу охвачен потоком света, которое течет от макушки купола по парусам вниз.
Архитектура Софии говорит на языке греческой литургии. Отсюда темные галереи и ложи, сумрачные, с высокими ступенями, лестницы и пролеты. Под сводами этого храма человек одинок и тайна его запечатана, покуда Всевышний не призовет его к ответу.
Тот же план в мечети султана – но посмотрите, насколько открыто пространство! как интенсивно свет проницает каждого, султан ты или бродячий дервиш! и как динамично чередуются арки и полукупола, задавая торжественный и одновременно легкий, открытый и внятный ритм огромному пространству.
Святая София антична и статична, и человек, оказавшись под сводами храма, цепенеет, созерцая ее платоновские образы во времени.
Мечеть Синана дается тому, кто вошел в нее, сразу, точно также как и Аллах вручает человеку всю жизнь в момент рождения. Течение незримой и невыразимой силы, которую легко сопоставить с волей Всевышнего, проницает человека, стоит ему встать под куполом этого здания.
Формула мечети проста и выражается в элементарных терминах геометрии, когда окружность купола через барабан и паруса вписывают в куб стен, воздвигая таким образом невидимый конус посередине. Этот конус и есть пространство в чистом виде, организованная пустота.
Но как словами передать энергию, которой оно заряжено?
Мечеть Сулейманийе закончили в 1557 году. По углам внутреннего двора Синан поставил четыре минарета – Сулейман был четвертым правителем Стамбула – а балконы в общей сумме давали цифру «10», что означало «десятый сын Османа». Вдоль боковых фасадов прошли сводчатые галереи. За священной стеной киблы Синан разбил погребальный сад, где спустя год похоронят Роксолану, а еще через десять лет после завершения великой мечети ляжет в землю под сводами мавзолея и сам султан.
Пока же в столице праздник и что ни вечер салют и петарды. Идет второй месяц, как двор и город гуляют, а конца все не видно, поскольку гулять, как и воевать, в империи любят месяцами.
В день открытия мечети, куда первым, вопреки традиции, вошел не заказчик, а исполнитель, ближе к вечеру были зажжены тысячи свечей. Свет их был настолько интенсивен, что даже ночью позволял прочитать под куполом надпись, гласившую: «Аллах – свет небес и земли. Его свет – точно ниша; в ней светильник; светильник в стекле; стекло – точно жемчужная звезда. Зажигается он от древа благословенного – маслины, ни восточной, ни западной. Масло ее готово воспламениться, хотя бы его и не коснулся огонь.
Свет на свете! Ведет Аллах к своему свету, кого пожелает!»
Третий день как я вернулся в Стамбул.
Вино беру в лавке напротив американского консульства, там же покупаю хлеб и абрикосы.
Воду, чтобы пить ночью.
Каждый вечер, когда темнеет, сажусь в кресло и раскладываю на кровати фрукты. Наливаю белое вино в стакан из-под зубных щеток и пью залпом, пока не нагрелось.
Я включаю телевизор, но кроме экстренных выпусков новостей третий день ничего не передают.
В сотый раз пересматриваю кадры.
Дом – стены в мелких пулевых оспинах – обугленные комнаты (в проемах сочные пальмы) – изуродованные лица трупов, крупный план.
«Экспертиза показала, – тараторит диктор, – что убитые приходятся старшими сыновьями диктатору». И на экране снова появляется рассеченное осколком лицо с полуоткрытым глазом.
Я выключаю телевизор и отдергиваю штору. Окна выходят в стену, где коробки старых кондиционеров, и мне видно, как в черных ящиках медленно вращаются лопасти.
Чем дольше я смотрю на лопасти, тем отчетливей мне кажется, что в темноте мелькают кадры.
На пути в Манису, греческая Магнезия, проехали Анкару: безликий город, вертолеты ползают по небу как мухи по хлебной корке. На вокзал Манисы вкатились, когда стемнело. Таксист с трудом нашел учительскую гостиницу: улицы пустые, спросить не у кого. На вахте я получил ключ и конверт: Курбан из Анкары отправился в Стамбул, встреча отменяется, совет по культуре приносит свои извинения.
Скомкал, выбросил. Обливаясь потом, сел на койку в номере чужого города на краю Малой Азии.
Что теперь делать?
И зачем он вообще нужен, этот Курбан? «Что ты хочешь узнать сверх того, что написано в его книгах? И что видишь глазами? Каких откровений про Синана услышать? Каких тайн причаститься?»
По улице медленно проехала машина. В салоне играла бодрая восточная эстрада.
«Все, что видишь, означает то, что видишь. И никаких секретов».
Но каким образом они завышали наши ожидания вдвое, вчетверо? В десять раз?
Я решил возвращаться в Стамбул на пароме. Он регулярно ходил из города Измир и я заказал билеты у консьержа.
Вторая попытка взять Стамбул с воды.
