Питер не ощущал подобного с тех пор, когда его, шестилетнего, родители взяли с собой в дюны Сноудонии. То лето оказалось счастливейшим за всю жизнь, и Питер наслаждался не только отрадной погодой, но еще и потому, что родители примирились и обращались друг к другу со всеми этими нежностями, объятиями и ласковыми словами. Даже название Сноудония казалось волшебным — зачарованное королевство, а не просто национальный парк в Уэльсе. Он сидел час за часом в дюнах, впитывая тепло и душевное единство родителей, вслушиваясь в их добродушно-бессмысленную болтовню и в перехлест волн, глядя на море из-под соломенной шляпы не по размеру. Страдание было экзаменом, который человек должен выдержать, и он его выдержал, и все будет хорошо отныне. Или так он думал, пока родители не разошлись.
Говорить на было форменным самоубийством, но учился он легко. Питер интуитивно догадывался, что в словаре оазианцев всего лишь несколько тысяч слов; определенно, ему было далеко до английского с его четвертью миллиона. Грамматика оказалась логичной и прозрачной. Никаких чудачеств, никаких ловушек. Не было ни падежей, ни числа, ни родов, только три времени: прошлое, настоящее и будущее. Они классифицировали объекты в зависимости от того, исчезли те, находятся прямо здесь или их появление ожидается.
— Почему вы покинули прежнее поселение? — спросил однажды Питер. — Место, где вы жили, когда там появился СШИК. Вы его оставили. Что-то произошло между вами и СШИК?
— Мы еперь здеь, — отвечали ему. — Здеь хорошо.
— Наверно, очень тяжело строить все заново, из ничего.
— роить не проблема. Каждый день. Немного рабоы больше. Немного, день за днем, поом ве вделано.
Он попробовал зайти с другой стороны:
— А если бы СШИК никогда не появился, вы бы еще жили в прежнем поселке?
— Здеь хорошо.
Уклончивость? Он не был уверен. Язык , похоже, не содержал сослагательного наклонения. В нем не было никаких «если бы».
— «В доме Отца Моего келий много», — начал он читать притчу из Евангелия от Иоанна.
Он скомпоновал ее, заменив трудное слово «обителей» и пропустив условное «а если бы не так, Я сказал бы вам», и перешел прямо к «Я иду приготовить место вам». Теперь, оглядываясь назад, он знал, это было мудрым решением — вряд ли поняли бы Иоанново «а если бы не так». Одна из самых прямолинейных, откровенных во всей Библии реплик в сторону осталась бы для них темной бессмыслицей.
И все же, как ни велики были трудности в постижении английского, было решено, что Питер продолжит говорить о Боге и об Иисусе на своем языке. Паства отказалась принимать истину иначе. Книга Странных Новых Вещей была непереводима, и они это знали. В чужеземных фразах таилась экзотическая сила.
Но помимо Бога и Иисуса, было еще много важного, и Питер хотел разделить с этими людьми земную реальность. Уже через несколько дней после того, как он начал учить язык, он подслушал разговор двух Любителей Иисуса и был счастлив, что среди неразборчивого шушуканья уловил замечание, что ребенок отказался есть завтрак — или не отказался, но что-то делал во время завтрака, чем вызвал недовольство взрослых. Тривиальное событие, и то, что он понял, о чем речь, ни на что не повлияло и в то же время для него самого оказалось необычайно важным. В этот момент понимания он стал для них чуть меньше пришельцем.
Слово «завтрак» переводилось, как « ’», буквально «первая еда после сна». Большинство слов на языке были комбинациями из других слов. Или, может, это были фразы, трудно сказать. все равно не различали фразы и слова. Означало ли это, что речь их примитивна? Что ж, и да и нет. Питер полагал, что у них были слова для всего — но одно слово для каждого объекта. Поэтам здесь пришлось бы туго. И это одно слово могло означать и действие, и концепцию, и место — все в одном, как например, , обозначавшее поле белоцвета, белоцвет сам по себе и сбор урожая белоцвета. Местоимений не существовало, просто следовало повторить существительное. Приходилось повторять многое.
— ? — спросил он однажды Любителя Иисуса-Двадцать Восемь, гордый, что смог выговорить «Твой ребенок» на языке.
Маленькое существо, явно не взрослое, слонялось возле церкви, дожидаясь, когда мать окончит молиться и они пойдут домой.
— , — подтвердила она.
Наблюдая за ребенком, он печалился, что среди паствы нет детей. Все Любители Иисуса были взрослыми.
— Почему ты не берешь его с собой? — спросил он. — Ему будут рады.
Десять, двадцать, тридцать секунд прошло, пока они стояли там, глядя на то, как ребенок глядит на них. Ветерок сдул капюшон мальчика, и он поднял тонкие ручки, чтобы его поправить.
— Он не Любиель Ииуа, — сказала Любительница Иисуса-Двадцать Восемь.
— Он и не должен, — ответил Питер. — Он просто может сидеть с тобой, слушать пение. Или спать.
Прошло еще время. Мальчик смотрел на свои башмаки, переминаясь с ноги на ногу.
— Он не Любиель Ииуа, — сказала Любитель Иисуса-Двадцать Восемь.
— Ну, может, в будущем.
— Може, — согласилась она. — Я надеюсь.
