Ее плоть, пахнувшая брожением, но не смердящая, посерела, как высохшая глина, и была изрыта ямками и полостями. У нее не было ни грудей, ни чего-то еще, обозначавшего ее принадлежность к женскому — или мужскому — полу. Имевшаяся у Питера в голове парадигма основывалась на фотографиях трупов тех, кто умер от голода в концентрационных лагерях, — иссохшая плоть с тонким пергаментом кожи, не дающей костям распасться. Сейчас перед ним предстало совсем иное. У матери Любителя-Один, скорее всего, не было ни ребер, ни скелета — только твердая плоть, которая подверглась разжижению. Из проеденных в ее руках и ногах отверстий сочилась рубчатая черная субстанция, похожая на лакрицу «Чудовище», — первое, о чем он подумал, подавляя дрожь, но затем ему в голову пришло слово «CTeatura» («создание», напомнил он себе).
— τеперь мы положим ее в землю, — сказал Любитель Иисуса-Один на третий день.
В его голосе не было ни безотлагательной решимости, ни церемониальной значительности, было даже неясно, что означает слово «теперь» в данном контексте. Насколько Питер знал, могилы никто так и не вырыл, и вообще не было видно никаких признаков подготовки сообщества к похоронному ритуалу.
— Хотите, чтобы я… сказал что-нибудь на похоронах? — спросил Питер.
— На похоронах?
— По традиции у… — Он осекся. — Когда христиане… — начал он заново и снова запнулся. — Там, откуда я родом, когда человек умирает, кто-нибудь обычно произносит речь перед тем, как тело предадут земле. В этой речи рассказывается об умершем, и все — его семья и друзья — стараются вспомнить что-нибудь особенное об этом человеке.
Любитель-Один вежливо покачал головой.
— τы не знал моей мамы, — напомнил он с убийственно очевидным здравомыслием.
— Это правда, — согласился Питер, — но вы могли бы рассказать мне о ней, а я смог бы сделать из этого… речь. — Ему самому казалось абсурдом подобное предложение.
— ςлово τеперь не можеτ измениτь мою маму, — сказал Любитель-Один.
— Слово может успокоить друзей и семью, оставшихся без нее, — сказал Питер. — Хотите, я почитаю из Книги?
Любитель Иисуса-Один погладил нечто невидимое в воздухе, давая понять, что в этом нет необходимости.
— курζберг даюτ нам ςлово из Книги, давно.
И он продекламировал в качестве подтверждения. Ручеек невнятицы проник в уши Питера. Прошло несколько секунд, прежде чем он, повторив про себя бессмысленные слоги, перевел их в библейский стих, который на самом деле был взят не из Библии, а из «Книги общей молитвы».
— Пепел к пеплу, прах к праху.
И еще не один десяток часов спустя после этого инцидента Питер жил в страхе, что какая-нибудь щедрая душа решит побаловать его свежеприготовленным блюдом из опарышей. Оазианцы частенько приносили ему перекусить, и — кто их знает? — вдруг они решат, что он уже объелся белоцвета?
Он осознавал всю иррациональность своего внезапного отвращения, еда была очень вкусна, вне всякого сомнения, и, возможно, даже шла ему на пользу. Более того, он прекрасно знал, что в кулинарии многих стран присутствуют ингредиенты, которыми брезгуют привередливые иностранцы, — гигантские рыбьи глаза, тресковые молоки и все еще извивающийся на блюде осьминог у японцев, африканские яства из козьих голов, китайский суп из ласточкиных гнезд, которые на самом деле не что иное, как слюна. Если бы ему довелось стать священником в одной из этих стран, не исключено, что его бы удостоили чести отведать один из этих деликатесов. Да взять хоть подгнивший итальянский сыр с червяками! «Касу марцу». (Поразительно, что ему удалось запомнить название, прочитанное лишь однажды в каком-то журнале сто лет назад, хотя только вчера у него начисто вылетело из головы название улицы, на которой жил.)
Конечно, ему никогда не приходилось есть ничего из вышеперечисленного. До сего дня все его приходы находились в Англии. Самое экзотическое, что ему когда-либо пришлось съесть, была черная икра на благотворительной конвенции в Брэдфорде, и проблема была не в самой икре, а в том, какие огромные деньги потратили организаторы на банкет, целью которого было привлечение средств в Фонд помощи городским бездомным.
Ну да в любом случае речь не об опарышах как таковых. Все дело в воспоминаниях о матери Любителя-Один и в неразрывной, эмоционально отягощенной связи между ней и этими личинками, питавшимися ею. Тот факт, что ее собственный сын в состоянии есть пищу, произведенную таким образом, никак не укладывался у Питера в голове.
На этот и многие другие вопросы Бог неожиданно дал весьма специфический и поучительный ответ. Любитель Иисуса-Один однажды вечером явился в церковь с большой корзиной еды. Ни слова не говоря, он раскрыл ее перед Питером, когда они сели вместе на кровать позади кафедры. Пахло изумительно, и блюда были еще теплые. Это был суп из белоцвета в его грибном воплощении и много ломтей хлеба и белоцветной муки с румяной корочкой снаружи и белым мякишем внутри, только что из печки.
