— Я молюсь за Чарли Грейнджера, — продолжил он. — Молюсь о том, чтобы он однажды снова встретился со своей дочерью. Я молюсь за Грейнджер. Я чувствую, что она в опасности, что горечь отравляет ее душу. И за Тушку — жизнь, полная разочарований, сделала его толстокожим. Смягчи его, Господи, если на то будет Твоя воля. Еще я молюсь за Манили. Молюсь о том, чтобы ее мимолетное желание обрести Тебя в своем сердце не осталось просто кратким импульсом. Пусть окрепнет и станет серьезным устремлением к Христу. Я молюсь за Ко-ретту, которая дала этой планете имя и так надеялась, что жизнь ее станет лучше. Сделай ее жизнь лучше, Господи.
В животе у него урчало. Но Питер знал, что еще не достиг в своих молитвах той обнаженной искренности, на которую только Бог может рассчитывать. Что-то было корыстное, даже скользкое в том, чтобы остановиться на этом.
— Я молюсь за людей на Мальдивах и в Северной Корее и… в… э-э… Гватемале. Я не знаю их лично, и они для меня не слишком реальны, к моему безмерному стыду. Но они реальны для Тебя. Прости мне, Господи, ничтожество мое и себялюбие. Аминь.
Все еще недовольный собой, он потянулся за Библией и открыл ее, не выбирая, чтобы позволить Богу явиться в строках, на которые упадет взгляд. Он тысячу раз делал это, истерев переплеты множества Библий, наверное. Нынче всемогущий Бог открыл страницу тысяча двести шестьдесят седьмую, и первые слова, которые прочел там Питер, были: «Совершай дело благовестника, исполняй служение твое». Наставление Павла Тимофею, написанное в шестьдесят восьмом году от Р. Х., но именно это Бог советовал Питеру прямо сейчас. Исполняй служение твое? А разве он не исполняет? Разве не делает все, что только в его силах? Очевидно, нет, иначе Бог не заставил бы его увидеть именно эти стихи. Но что еще он мог бы сделать? Он проштудировал всю страницу в поисках разгадки. Несколько раз всплыло слово «учись». Он взглянул на страницу тысяча двести шестьдесят шесть. Еще одна строка бросилась ему в глаза: «Учись представить себя Богу достойным». «Учись»? Изучая Библию? Он посвящал этому бесчисленные часы. Тогда… чему еще Бог велит ему учиться?
Питер подошел к окну и взглянул сквозь стекло. Солнце уже встало, но висело еще низко в небесах и чуть не ослепило его своим сиянием. Он приложил ладонь ко лбу козырьком. За пределами пустынного асфальта он увидел оптическую иллюзию: целый легион человеческих тел продвигался вперед из-за противоположного крыла базы. Питер моргнул, чтобы видение исчезло. Оно не исчезало.
А несколько минут спустя он уже догонял толпу служащих СШИК. Казалось, все обитатели базы оставили здание и двинулись
Питер поравнялся с Хейз — ее он знал по имени, и она находилась к нему ближе всех. Хейз — педантичная дама-инженер, державшая речь на официальном открытии центрифужно-силовой установки. С тех пор Питеру довелось общаться с ней еще не раз, и он диву давался, до чего же восхитительно скучная особа эта Хейз. Ее занудство было настолько совершенным, что переросло в своего рода эксцентричность, причем ее полное неведение на этот счет само по себе было забавным и трогательным одновременно. Питер обратил внимание, что прочие служащие базы чувствовали по отношению к ней то же самое. Когда она начинала бубнить, в глазах у слушателя загорался веселый огонек.
— А для чего мы все сюда пришли? — спросил у нее Питер.
— Я не знаю, зачем сюда пришли
В других устах это прозвучало бы как грубость или сарказм. А она искренне пыталась оставаться в пределах того, о чем может говорить с уверенностью.
— О’кей, — согласился он, приноравливаясь к ее шагу. — Так зачем сюда пришли вы?
— Мы получили телефонный звонок от команды Матери, — сказала она.
— Да?
Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что она имеет в виду Большой Лифчик. Никто, кроме Хейз, не называл станцию «Матерью», она же постоянно талдычила это имя в надежде, что оно приживется.
— Они сообщили, что в этом направлении движутся животные. Стая. Или стадо? — Она наморщила лоб над неразрешимой дуальностью. — В общем, большое количество животных.
— Животных? А что за животные?
Она снова продемонстрировала глубину своих знаний:
— Местные животные.
— Я думал, здесь ни одного не водится.
Хейз приняла его удивление за скептицизм.
