Смотрю, как воровскую киноплёнку, шаги моей отчизны к возрождению; дай бог, конечно, нашему телёнку, но волк сопротивляется съедению. * * *
За личных мыслей разглашение, за грех душевной невредимости был осуждён я на лишение осознанной необходимости. Потом прощён я был державой и снова вышел на свободу, но след от проволоки ржавой болит и чувствует погоду. * * *
Скисает всякое дерзание в песке российского смирения, охолощённое сознание враждебно пылу сотворения. * * *
Когда укроет глина это тело, не надо мне надгробие ваять, пускай стоит стакан осиротело и досуха распитая ноль пять. * * *
Еврей, возросший в русском быте, не принял только одного: еврей остался любопытен, и в этом - пагуба его. * * *
Скудно счастье оттепелъных дней: вылезли на солнце гнусь и мразь, резче краски, запахи гавней и везде невылазная грязь. * * *
Какие бы курбеты с антраша искусство ни выделывало густо, насколько в них участвует душа, настолько же присутствует искусство. * * *
Моя еврейская природа она и титул и клеймо, она решётка и свобода, она и крылья и ярмо. * * *
Раньше вынимали изо рта, чтобы поделиться с обделённым, русская былая доброта выжглась нашим веком раскалённым. * * *
Мираж погас. Огонь потух. Повсюду тишь недужная. В дерьме копается петух, ища зерно жемчужное. * * *
Увы, с того я и таков на склоне лет, что время учит дураков, а умных - нет. * * *
Слухи с кривотолками,сплетни, пересуды, вязкие потоки пакостных параш льют пустопорожние скудные сосуды, злобясь, что е соседних пенится кураж. * * *
Я знаю дни, когда нечестно жить нараспашку и заметно, когда всё мизерно и пресно, уныло, вяло и бесцветно. В такие дни, умерив резвость, лежу, спиной касаясь дна. Периодическая мерзость в те дни особенно вредна. * * *
Майский фейерверк брызжет в декабре, начат новый опыт, веет свежий дух; дождики в четверг, раки на горе, клёваные жопы, жареный петух. * * *
В нашей почве - худородной, но сочной много пользы для души и здоровья, и на дружной этой клумбе цветочной лишь евреи - как лепёшки коровьи. * * *
Сменив меня, теперь другие опишут царственную Русь, а я очнусь от ностальгии и с Палестиной разберусь. Забавно мне, что в те же годы, когда я писал эти стишки, не веря, что такое счастье как свобода - может наступить даже в России, были поэты, заклинавшие Бога (и православного, и Бога вообще), чтоб ничего не изменилось. Ужасно интересно вспоминать сегодня один трогательный стих того времени достославного Станислава Куняева:
От объятий швейцарского банка, что мечтает зажать нас в горсти, ты спаси нас, родная Лубянка, больше нас никому не спасти. 
