Юноши не оглядывались: Джамиль – потому, что считал это проявлением слабости и нерешительности, а Малик уже мечтал о Мерве, куда они направлялись, – этом главном центре арабской книжной учености. Поэтому они и не увидели взбежавшей на холм Гюллер.
Девочка стояла, прижав к груди руки. Предрассветный ветер раздувал свободное красное платье. Красивые, чуть раскосые глаза, покрасневшие от проведенной без сна ночи, не отрываясь, смотрели вслед уменьшающимся фигуркам.
Вот всадники достигли линии горизонта и на фоне светлеющей дали казались лишь плоскими силуэтами, вырезанными из темной бумаги. Гюллер вытянула вперед руки и страстно выкрикнула:
– Любовь моя ухватилась за поводья твоего коня, Джамиль, и, рыдая, помчалась вслед. Воспарит она над тобой, как птица, распахнет крылья и защитит от бед, согреет руки твои, если застанет тебя в пути мороз, защитит от страшного ветра пустыни, не даст умереть от жажды среди горячих песков, отведет руку лихих разбойников.
Если бы Джамиль выкрал девушку и умчал ее в степь, совершенно иная жизнь ожидала бы его, Гюллер и Малика. И совсем иной рассказ ждал бы читателей. Просто поражаешься, на каком волоске порой висит выбор и от чего зависят повороты в судьбе.
Путь до Китая неблизок – вдвоем не добраться. И Джамиль с Маликом направили коней на юг, к Мерву, рассчитывая прибиться к торговому каравану, идущему на восток.
Необозримая равнина расстилалась перед ними привычно и однообразно. Кое-где скучное однообразие нарушали юрты, издали напоминающие холмики возле кротовых нор. Чахлые сухие пучки песчаного камыша вылезали из трещин земли наподобие неопрятных клочков верблюжьей шерсти. Там и сям торчали мертвые зонтики отцветших еще весной растений. Ящерицы, испуганные появлением всадников, суетливо спешили спрятаться.
Джамиль был строг и задумчив, Малик, напротив, весел и даже что-то напевал.
– Ты, как я погляжу, рад и весел. Разве тебя не пугает дальний путь?
– Пока я радуюсь, что мы увидим Мерв. В этом городе десять библиотек.
Джамиль неопределенно пожал плечами. Несколько обескураженный равнодушием друга, Малик добавил:
– Да знаешь ли ты, что в Мерве живет великий поэт и мыслитель Гияс ад-Дин Абу-аль-Фатх Омар ибн Ибрагим Хайям Нишапури, – и юноша прочитал нараспев:
Не услышав ни слова в ответ, Малик подозрительно посмотрел на Джамиля:
– Или это имя тоже тебе ничего не говорит? Если это так, то ты, ты… – Малик от возмущения не находил слов.
– От чего устала твоя грудь? – прервал его кипение Джамиль неожиданным вопросом.
– От стонов, – вдохновенно ответил Малик, еще не понимая, куда клонит Джамиль, и радуясь, что строки великого Омара Хайяма нашли отклик даже в столь далекой от поэзии душе.
– Что ты – глупая женщина или бессильный старик, чтобы стонать? Плохой твой поэт, – отрезал Джамиль не терпящим возражений голосом.
– О, бесчувственный сын верблюда! – возмущенно вскинул руки Малик. – Ничего-то ты не понимаешь в поэзии, – и обиженно замолчал.
Слегка ударив скакунов, юноши поскакали крупным галопом.
Утром следующего дня взорам неискушенных степняков предстал процветающий город, столица государства Великих Сельджуков, известный под именем Мерв Шахи джан (Душа царей).
Уже издали голубела глазурь куполов и нежным розовым светом отливали в лучах восходящего солнца золотые плитки мечетей. Белым алебастром[12] блестели узорные решетки в окнах высоких домов, точно кайма, украшающих просторные улицы богатых кварталов. Окруженные тенистыми садами, утопали в роскоши дворцы знати. Густо, небрежно лепились друг к другу небольшие жилища из сырцового кирпича – приют простого труженика.
Высокая зубчатая крепостная стена и ров надежно оберегали город. К четырем массивным воротам, открывающимся в разные стороны света, вели четыре дороги. Город стоял на перекрестке торговых путей между Востоком и Западом.
Пройдя через северные ворота, юноши, привыкшие к вольным просторам, с удовольствием окунулись в пьянящую атмосферу огромного восточного города, полного шума, движения, суеты. Времени было еще немного, но улицы были полны народа. Как опаздывающие на занятия школяры, погоняя своих ослов и верблюдов, торопились к базарной площади купцы в надежде захватить в торговых рядах бойкое место. Толпами спешили горожане. Кто-то торопился закончить покупки до наступления дневного зноя, кто-то намеревался просто потолкаться на базарной площади, побеседовать с купцами. Кроме диковинных товаров, купцы наводняли город еще и свежими новостями. Сотни ног поднимали столбы пыли, и она оседала тонким слоем на обуви, босых ногах, подолах халатов.
Возле больших круглых печей – тандыров, раскалив их своды изнутри, начинали колдовать хлебопеки:
