Ведьмы, еще недавно чинно сидевшие в круге, перестали только смотреть и сами предались удовольствиям. Я и представить себе не могла, что на интимной вечеринке можно вести себя столь откровенно. Те, кто постарше, расстегнули корсеты и обнажили обильную плоть цвета испортившегося сливочного масла; поверхность ее наводила на мысль об осевшем пудинге. Некоторые помоложе разделись совсем. Похоже, сестры хорошо знали пристрастия друг друга – из собственного опыта или благодаря инстинкту – и старались доставить соседке максимальное удовольствие. Я следила за тем, как унизанные драгоценными перстнями пальцы проникают в чисто выбритые расселины, ласкают обнаженные груди. Указания давались без тени смущения и выполнялись настолько же бесстыдно. «Вот здесь, сестра, – попросила неподалеку одна из ведьм. – О да, да, именно тут! А теперь поцелуй сюда. Хочешь, сделаю тебе то же самое, дорогая? А ну-ка попробуем». Некоторые принесли с собой любимые приспособления, увеличивающие сладострастие, и те переходили из рук в руки – агатовые шарики, зажимчики с тугими пружинками, стрекала и смазки, а также особые ожерелья с бусинами возрастающего размера. «Один знакомый китаец, – поведала с улыбкою Изабо, – чудесно с ними управляется». Мало-помалу круг распался, и все оказались посреди залы.
Когда для Николо и Лючины приблизился долгожданный финал, Т. подсказала им приподняться. Со всех сторон доносились оглушительные, возбуждающие крики. Я отвела взгляд от группы терзающих себя сестер, стремящихся к заветной цели, словно пущенные из лука стрелы, и посмотрела на центральную пару. Тогда я вновь стала самой собой, и смех замер на моих губах. Мне стало стыдно… Со всех сторон раздавались приветственные возгласы, свист, смех. Все закончилось.
…И снова я не могу сказать, сколько прошло времени. Я потеряла ему счет.
И тут моя Т. распорядилась, чтобы я приготовила для обоих моих утомленных и взмокших друзей ванны. Она велела сделать это как можно скорее, потому что сестрам вскоре предстояло продолжить делиться тайными знаниями и всем пришлось бы меня ждать. Но я все-таки отважилась заговорить в ванной комнате с Николо, дерзнула сказать ему, что не вечно сиять огнем этим глазам, похожим на драгоценные камни, что можно попробовать уломать Т., чтобы та…
– Я знаю, – прервал он меня, – но разве само уламывание не чудесная забава? – И на губах Николо заиграла улыбка. Теперь он превратился в того самого юношу, которого я знала прежде, и величайшим искушением для меня стали слова, сказанные им приглушенно и торопливо: – А почему бы тебе не возвратиться с нами в Венецию, где мы сможем предаться нашим прежним развлечениям?
Затрепетав, я не дала никакого ответа: не оставалось времени. Теоточчи звала нас идти в залу. Лючина и я поспешили туда, оставив усталого Николо отдыхать в ванной, освещенной светом восковых свечей. Мы вступили в залу под гром аплодисментов. Конечно же, они предназначались не мне, а шедшей рядом Лючине; та принялась раскланиваться, будто находилась на сцене Ла Скала. «Браво!» – кричали все.
Эсбат продолжался, хотя с этого места записи становятся краткими и неряшливыми. (Едва ли стоит напоминать, что теперь я была уже не той резво строчившей хозяйкой Эсбата, как раньше.)
Прошло уже более половины моего Эсбата, прежде чем я запомнила имена всех ведьм, и поскольку новые чувства обуревали меня, а все говорили быстро, перебивая друг друга, то и дело бросая реплики в сторону… Я только хочу сказать, что не случится ничего страшного, если в протокол вкрались какие-нибудь ошибки – например, если слова одной ведьмы я приписала другой, – потому что, хотя этот шабаш и имел дурные последствия – и все из-за того безумного, совершенно безумного поступка, – никого из ведьм ошибки те не коснулись. Во всяком случае, они не коснулись меня. Я никогда больше не виделась ни с одною из них. Теоточчи вскоре погибла: когда она безмятежно пила чай на Рива дельи Скьявони, ее внезапно постигло фатальное истечение крови. Что же касается Лючины, я знаю о ней только то, что передают сплетни да лживые статейки в журналах… Нет, сестры, побывавшие на Эсбате 1788 года, никогда не соберутся в прежнем составе, и поделом. Мы и так натворили дел.
Выписки из протокола содержат имена семи ведьм, побывавших на нем. Кроме Теоточчи там присутствовали одетая в желтое ведьма, которую звали Клеофида, – на ней еще были рябиновые бусы; полная южанка невысокого роста по имени Зелия; затем две элегантные парижанки, Германсия и Марите, первая рассказывала о праздниках ведьм, а вторая о цветных свечках; потом эта жуткая София со своей «Десницею Славы» – эта ведьма, как я узнала, приехала из страны басков; и, наконец, Лючина.
