Книга теней полностью

Потрясение? Каким словом можно передать, что чувствуешь ты, когда узнаешь истины, которые люди пытались открыть веками?.. Внимала ли я духам так, как некоторые святые, судя по рассказам, внимали голосу Бога? Святые принимали Слово без всякого потрясения и удивления, потому что были подготовлены к нему своей верой, ждали его, как награду. Могу ли я сказать, что верила, обладала некой верой? Могу ли я сказать, что слова призраков были для меня своего рода вознаграждением? Наверно, я льщу себе. Конечно, я не святая и даже не отношусь к посвященным. Время от времени я приподнимала занавеску и выглядывала в окно: мы проезжали мимо олив, златоцветников, кипарисов, лавров и виноградников. А отец Луи говорил уже не о «путях», которые искала Мадлен, а о Париже:

– Когда ходишь по границе между жизнью и смертью, нередко сталкиваешься с насилием.

И он повел речь… не о насилии, нет, а о том, как встретил Себастьяну и Асмодея в Париже в последнее десятилетие минувшего века. Он говорил довольно долго, пока я наконец не поняла, что он вовсе не сменил тему и, повествуя о Париже, все же рассуждает о насилии.

Призраки рассказывали мне о событиях, случившихся давным-давно, лет за двадцать до моего рождения. Конечно, срок жизни, прожитый мною, казался им ничтожным: продолжительность существования каждого из них была в десять раз больше. Жизнь представлялась им длинной непрерывной линией, а поскольку их памяти не всегда можно было доверять (когда речь шла, например, о датах и тому подобном), я мысленно дополняла их истории тем, что знала сама.

– Не помню, когда это было, – сказал в какой-то момент разговора отец Луи в своей характерной манере и добавил, усмехаясь: – Одно время я вообще не обращался к календарю. Последний, который я видел, был смешной революционный календарь Фабра д'Эглантена, которым все должны были руководствоваться. Как он меня забавлял! Послушайте сами: термидор, мессидор… фример, нивоз… Какая нелепая самонадеянность – переименовывать составные части времени!

Священник, несомненно, имел в виду недолго существовавший в первые годы после революции календарь – Annes I et II[129]; тогда полагали, что наступил новый день в истории, а новый день заслуживал нового названия.

– Это было, я полагаю, – продолжал священник, – в девяносто втором или девяносто третьем году.

– Король, несомненно, был уже мертв , – заметила Мадлен.

– Да, да, конечно, – сказал отец Луи, – но королева ведь еще была жива, верно? – обратились они оба ко мне. Первая дата, которая пришла на ум, означала казнь короля.

– Двадцать первое января, – сказала я. – Короля казнили двадцать первого января тысяча семьсот девяносто третьего года.

– Да, так оно и было, – пробормотал в раздумье отец Луи. Он закрыл глаза, потом открыл их, добавив с насмешливой улыбкой: – Может быть, ты и помнишь дату, ведьма, но я-то помню сам день.

– Ты там был?

– Конечно, мы присутствовали при казни , – отозвалась Мадлен. – Там собрался весь Париж. Коммуне пришлось в конце концов закрыть доступ в город, чтобы остановить поток людей, желающих попасть в столицу. Городские ворота заперли, вдоль улиц выстроились войска. Говорили, что не менее тысячи солдат стояло на пути короля к эшафоту .

– Но тогда уже никто не осмеливался называть его королем – разве что Луи Последним, гражданином Капетом или Вареннской Свиньей и, наконец, чаще всего – Луи Укороченный.

– Прозвище Укороченный венчало целый ряд других оскорблений , – заметила Мадлен. И добавила с грустью: – Я вот думаю: не была ли смерть для него желанной?

–  Дорогая, ты, похоже, утвердилась в мысли, что все только и мечтают, как бы умереть! – проворчал отец Луи. – Уверен, будь у членов королевской семьи выбор, они бы предпочли жить безбедно и счастливо в каком-нибудь позолоченном убежище, подальше от черни… И королю действительно пришлось пережить всевозможные мелкие унижения в последние дни своей жизни.

Я спросила священника, что он имел в виду, и он объяснил:

– Например, когда король был заключен в Тампль, тюремщики отказывались снимать шляпу в его присутствии и оставались сидеть, когда он проходил мимо. Ему запрещалось надевать украшения, когда он выходил на свою ежедневную прогулку… унижения, кажущиеся незначительными, но весьма болезненные для бывшего короля. И конечно, эти оскорбления затем обрели словесную форму и закончились физическим оскорблением, – при этих словах он улыбнулся, – смертной казнью.