Это была действительно она, та самая певица с прекрасным сопрано, которую я как-то раз слышала — где же это было… кажется, в Неаполе, в Театро-ди-Сан-Карло — в опере «Ла Молинара», то есть «Мельничиха», написанной придворным капельмейстером Паизиелло. Моя «почетная фрейлина» в конце концов созналась, что я не ошиблась, хотя далеко не сразу. Из осторожности она даже среди сестер предпочитала утаивать эту сторону своей жизни.
— А как, — отважилась спросить я, — проходил твой Эсбат?
— Не так хорошо, как этот, — вздохнула Лючина. — Тео привела меня на шабаш сразу всех ведьм Испании, а они бывают довольно… как бы помягче сказать…
— Не нужно говорить. — Оказывается, Тео являлась и ее мистической сестрой. (Интересно, почувствовала бы я ревность, не будь эта неаполитанка такой красивой, такой талантливой?) — Итак, твой Эсбат прошел не слишком удачно?
— Вот именно. Поэтому Тео представила тебя более разнородному обществу.
— Слово «разнородное» хорошо подходит, — засмеялась я.
Лючина с похвалою отозвалась о моем доме и о моих стараниях провести Эсбат как можно лучше.
— И все напрасно, — возразила я. — Ах, если б я только знала!
Затем мы коротко рассказали друг другу о наших странствиях. Лючина еще не бывала в России, но собиралась поехать туда в нынешнем году. Я предложила снабдить ее рекомендательными письмами; она отказалась — и я не обиделась. У нее уже имелось письмо от Паизиелло, ранее служившего придворным капельмейстером в Петербурге и сочинившего несколько произведений для русской императрицы. Далее я поделилась впечатлениями о французской и неаполитанской королевах, а Лючина поведала о недавнем своем успехе в Лиссабоне и Венеции. Когда она спросила меня о детстве, я ответила на вопрос тоже вопросом — первое правило светской беседы — и узнала, что юную Лючину — разумеется, очень рано потерявшую мать — ее отец, торговец драгоценными камнями и сам певец, обладатель прекрасного баса, послал во Флоренцию учиться у великого Марчезе; именно он устроил ее дебют, когда ей было всего шестнадцать и после которого она быстро превратилась в настоящую примадонну, исполнительницу ведущих партий в операх Чимарозы, Пуччини и ее любимого Паизиелло.
— Какая поразительная карьера, — проговорила я восхищенно, — а ведь ты еще не раскрыла сполна своих возможностей!
— О нет, — отвечала Лючина, — это ваше совершенство способно заставить любую артистку оробеть в вашем присутствии.
—
Теоточчи прервала наши излияния взаимной приязни, войдя, чтобы объявить о конце перерыва и задать Лючине загадочный вопрос: «Ты готова, моя дорогая?» Должно быть, глаза мои округлились, когда Теоточчи, приблизясь к Лючине, положила руки на ее налитые груди и наклонилась, чтобы запечатлеть поцелуй на ее алых губах.
Мы возвратились в залу, я и моя почетная фрейлина, где все опять сели в кружок, но, проходя через фойе, я успела подарить ей прелестную вещицу работы Каналетто, на которой та, следуя мимо, остановила восхищенный взгляд. Лючина мне чрезвычайно понравилась, но дальнейшие события помешали нашей…
— Нико! — громко позвала Теоточчи молодого человека, ожидавшего все это время во дворе, на холоде; тот стоял на ледяном, пронизывающем до костей ветру перед застекленной дверью, обхватив плечи скрещенными руками и притоптывая сапогами, чтобы хоть немного согреться. Стыдно сказать, я столь увлеклась происходящим, что совершенно забыла вынести своему другу одеяло или шаль; собственно говоря, я вообще позабыла о его приезде.
Николо вошел в залу под громкие свист и мяуканье, напрочь лишенные изящества. Некоторые сестры позволяли себе по отношению к нему всякие вольности — так, дряхлая София, если не путаю, протянула руку и своими узловатыми пальцами опробовала упругость его ягодиц.
— Валяй, сынок! — взвизгнула она.
— Уж он-то заставит фрейлину поплясать, — вставила другая ведьма.
— Сейчас мы увидим, как запрыгает зверушка о двух спинах! — прибавила третья. Так продолжалось, пока я наконец не поняла.
Николо привели, чтобы он овладел Лючиной, моей почетной фрейлиной! Мне довелось как-то раз прочесть об этом обычае, и теперь, утратив способность говорить и двигаться, я наблюдала, как совершенно спокойная Лючина готовилась к тому, что ей предстояло.
Кремовые с перламутровым отливом подушки, окантованные черной тесьмой, сброшены с диванов и кресел и свалены в кучу посреди круга. Лючина сняла с себя всю одежду, кроме ярко-красных чулок с черными кожаными подвязками; в руке у нее появился сшитый из такой же кожи фаллос, набитый горохом, — настолько большой, что когда я его увидела, то сперва не поняла, зачем он ей нужен. Оружие, подумалось мне.
— Готова ли ты,
