— Да, через несколько дней я отыскала отца Франсуа и вселилась в него. Когда же я его покинула, он бросился в глубокую горную речку, набив карманы камнями, с открытым навстречу потоку ртом .
— А монахини?
— Их разогнали. Монастырь закрыли, а впоследствии разрушили до основания. Горожане разбежались, все до единого, и городок теперь не обозначен ни на одной карте. От него ничего не осталось, кроме стен церкви, крыша которой давно рухнула под тяжестью снега, а колокольня провалилась внутрь, словно ее убрали подальше от Божьего взора.
— И на этом история кончается? — Только произнеся эти слова, я обнаружила, что отца Луи нет: он потихоньку ускользнул, исчез.
— Mais поп! — сказала Мадлен. — Здесь она только начинается — с ритуала Колокола, Книги и Свечи и экзорцизма. А где она заканчивается… что ж, мы вскоре это увидим, не правда ли? А теперь спи . — И не успела я глазом моргнуть, как она покинула комнату, и шипение огня в камине подтвердило это.
<p>ГЛАВА 36Пути</p>Не знаю, как долго я спала. Проснулась, дрожа от холода, еще не совсем очнувшись ото сна, то и дело прерывавшегося, не имея даже представления, где нахожусь, и так и не смогла вспомнить мучившие меня сновидения.
Я села, почувствовав, как сползает с моих плеч горностаевая пелерина. В Chambre de Parade[123] было холодно, ужасно холодно, и стало еще холоднее, когда я услышала за спиной знакомый шепот:
— Bonjour[124].
Внезапно в камине вспыхнули обуглившиеся, остывшие дрова, и, отшатнувшись от пламени, я тут же очутилась в объятиях стоявшего на коленях…
— Mais ce n'est pas possible![125] — выдохнула я. Сердце трепыхалось, как кролик, попавший в западню. Словно защищаясь, я натянула под самый подбородок свою белую как снег пелерину. А может быть, я хотела закрыть ею рот, из которого рвалось слово, уже произнесенное мысленно, хотя я и знала, что это ложь. Слово было именем, а имя это было Ромео.
Еще дважды произнесла я это слово, пока мои едва раскрывшиеся после сна глаза не остановились на знакомой фигуре, возвышающейся теперь надо мной. Ромео улыбался, не произнося ни слова. Я не успела даже разглядеть, во что он одет, потому что он внезапно начал… раздеваться. Только когда я увидела сквозь слезы его наготу, только когда протянула руку, чтобы дотронуться до его холодной голой ноги, только когда моя рука почти коснулась безжизненной плоти… Только тогда я — моя рука, мое сердце, все мое… естество… Только тогда я поняла… Поняла — и с отвращением отпрянула.
— Batard! — воскликнула я, охваченная стыдом и гневом. — Как ты мог ? — Но инкуба не так-то просто было оскорбить.
— Ты ведь счастлива видеть меня, поп? [126] — спросил он голосом, украденным у Ромео. Услышав этот голос, хотя говорил не Ромео, не мой Ромео, я почувствовала боль; еще больнее было видеть его, сознавая, что это всего лишь иллюзия, адское наваждение. — Ты счастлива, — еще раз повторил инкуб, подойдя поближе и ставя голую ногу на мое бедро. Я ощущала сквозь ткань панталон вес этой ноги! Чувствовала, как ледяные пальцы ползут по внутренней поверхности бедра…
— Нет, — сказала я, отпрянув назад, — я не счастлива. — Изумленная, взирала я на это создание: словно сам Микеланджело изваял его из глыбы льда, работая скарпелем и резцом… И это действительно была всего лишь ожившая глыба льда!
— Я пришел, чтобы отблагодарить тебя. — На этот раз священник заговорил собственным голосом. — Ты ведь этого хотела, не так ли? — И он, жестикулируя, изобразил наготу и одним особым жестом, столь непристойным для давшего в свое время обет целомудрия католического священника, показал некую определенную часть тела, спросив еще раз: — Ты ведь этого хотела?
— Отблагодарить меня? — переспросила я, поспешно пятясь к очагу, подальше от этого холодного соблазна. — Отблагодарить меня этой… этой роскошью?
— Да, отблагодарить, — странно, но казалось, он говорил искренне, — за то, что ты сделала, за то, что еще сделаешь в будущем, за твое искусство — искусство ведьмы…
— Но ты… ты не он! А это … — Я в свою очередь изобразила жестами представшее передо мной великолепное тело. — Это не Ромео!
