— Держу пари, — говорила одна из споривших, — что доказательства находятся здесь, на этой самой кухне. Сейчас увидим, откуда взялась эта пресвятая кровь! — Мария-Эдита всегда разговаривала с начальницей школы так смело, как не отваживался никто, кроме нее. Но сегодня она зашла особенно далеко. — Я, дорогая моя, не дурочка! — (Мария-Эдита не верила в Бога.) — И не впечатлительная девчонка, — добавила она с громким и почти непристойным смехом, — так что тебе не удастся уверить меня, будто какой-то черт послал нам свое знамение.
Я не могла поверить собственным ушам. Судя по восклицаниям, выдававшим высшую степень взволнованности, и возгласам, заключавшимся во взывании к Богу, им с трудом верила и сестра Бригитта, вне всяких сомнений столь же пораженная, как и я, разразившейся на ее глазах перебранкой, в которой участвовали работница, экономка и директриса, коей в самом ближайшем будущем предстояло стать новой матерью-настоятельницей, в чем уже никто не сомневался.
— Ты, судомойка, — прошипела последняя, — как бы из-за своих слов тебе не пришлось убраться вон, и если…
— Ха! — воскликнула Мария-Эдита, отметая такую угрозу. — Да ты вконец испорчена, точно скисшее, заплесневелое молоко. Я тебя не боюсь… А вот тебе, именно тебе-то и нужно бояться, потому что тебе не одурачить меня, как не одурачить того Бога, в которого ты, по твоим словам, так веришь и ради которого ты так любишь себя мучить.
Клянусь, я физически ощутила тот немой ужас, который исходил от всех, слышавших эти слова.
— Остановись, — предостерегла ее сестра Бригитта; она, как и я, знала, что вдовая Мария-Эдита, которая теперь так сильно раскипятилась, крайне нуждается в заработке, ибо ей приходится содержать не только себя, но и дочь с помраченным рассудком, которая недавно родила во второй раз, и опять неизвестно от кого. Но работница не обратила никакого внимания на совет подруги и, протиснувшись между сестрой Клер и столом, подскочила к большому корыту, в котором у нас мыли посуду.
— Так я и знала, вот они! — воскликнула добрая женщина, что-то нашарив рукой в мутной холодной жиже и извлекая оттуда ступку и пестик, на гладкой деревянной поверхности которых еще виднелся красный налет. Предъявив пестик всем присутствовавшим, она коснулась его языком. — Очень похоже на клюкву, — последовал ее приговор, — смешанную с черной патокой… Если намазать на хлеб, то годится для завтрака, а без него сойдет для подделки знаков Страстей Господних. — Сквозь щелку я видела, как она метнула презрительный взгляд в сторону школы, после чего увесистая улика вернулась в корыто.
— Только вот страсти совсем не те, о которых, должно быть, ты думаешь, — возразила сестра Клер и, наклонясь к работнице, прибавила шепотом, похожим на шипение змеи: — И о которых имеет представление твоя дочь.
— Грязная душонка, — проговорила работница, осуждающе качая головой. — Это из-за твоих злых дел я вынуждена буду убраться отсюда, а не из-за моих слов!
— Но что это доказывает? — пробормотала наконец экономка, все еще глядя на холодную жижу в корыте. — Что, если Господь в бесконечной Своей…
— Попридержи язык, — приказала сестра Клер, обернувшись к сестре Маргарите, чье лицо стало белее апостольника, его обрамляющего. Погрузившись в раздумье, она прошлась вокруг большого стола. Все молчали. Когда сестра Клер проходила мимо всхлипывающей экономки, я услышала, как она произнесла: —
— О нет! — вскричала сестра Бригитта. — Прости ее, сестра, ибо она всего лишь чистосердечно сказала, что пришло ей в голову, когда…
— Ах вот как, — обратилась сестра Клер к старшей монахине, сидевшей вне поля моего зрения. — Ну что же, давай становись на ее сторону, пожалуйста, говори дальше. Только запомни, моя дорогая сестра, — и в ее приглушенном голосе зазвучала угроза, — ты уже стара, и когда я займу тут высокое положение, а вскоре так случится, то я, и никто другой, стану решать, как пройдут здесь оставшиеся тебе дни. Но прошу тебя, продолжай, говори дальше, пожалуйста!
— Да, я стара, это правда; и, наверно, не мне вмешиваться в твои дела. Но не забывай: Господь видит твой грех, и тебе следует опасаться, как бы в них не вмешался Он.
Услышав это, сестра Маргарита горько заплакала, но сестра Клер заставила ее замолчать единым взглядом и обратилась к сестре Бригитте:
— Читай молитвы, перебирай четки и помни, что, если будешь помалкивать, тебя не тронут.
— Негодяйка! — не утерпела Мария-Эдита и, сгорая от стыда, кипя от негодования, схватилась за накидку и сумку; мешок с устрицами она решила прихватить тоже. — Да, я говорила сегодня от чистого сердца, и с епископом я буду говорить точно так же, когда…
