Родители любили праздники и гостей, (я, конечно, тоже!), и у нас дома часто собиралась уйма народу. Новый год в нашей семье всегда праздновался с наибольшим размахом. Папа покупал живую елку, большую, до потолка, ставил ее в банку с марганцовкой, банку в перевернутую табуретку, привязывал накрепко к ней елку, а табурет обматывал вокруг белой бумагой. А потом мы все вместе ее разрисовывали и украшали елку. Вот здесь я была в своей стихии, все это было похоже на сказку, – зеркальные шары и прозрачные витые сосульки, сказочные персонажи на прищепках, шишки в снежных шапках, гирлянды цветных лампочек и блестящая мишура, все это горело и сверкало, и завораживало, как во сне. Я подолгу рассматривала елочные игрушки, прежде чем повесить, каждая была маленьким произведением искусства, даже простые бумажные птички были на редкость красивы. До сих пор все они, как живые стоят у меня перед глазами.
На такую елку приходили гости, для них готовилось еды на неделю, (помню огромную эмалированную кастрюлю литров на десять, в ней варили ножки для холодца). Мама открывала банки с маринованными огурцами и квашеной капустой. Я напоминала папе, чтобы он купил два торта, одного явно не хватит! А выпивки какой только не было!, – вино, коньяки, рябиновая настойка, (мамина любимая), для нас с сестрой газировка. Вся она любовно разливалась по пузатым хрустальным графинчикам. Стол сверкал крахмальной белизной.
Мама одевала платье из ультрамариновой с серебром парчи, папа всегда покупал ей самые последние модели, сейчас такую называют “футляр”, она подчеркивает все формы. (Через несколько лет сестра выпросила это платье у мамы поносить, хотела ушить, кроила-кроила, а в итоге, все что от него осталось, это жилетка!). Обязательно делала высокую прическу с шиньоном и одевала лодочки на шпильках. (Этот шиньон был из натуральных волос, сестра его потом распатронила и подкладывала в лифчик для эффекта). Наша мама была всегда красивее всех женщин, это факт, а уж в праздничном наряде просто царица. Папа ее очень любил и это тоже факт.
Но вот, новогодняя ночь подходила к концу, гости разъезжались по домам, родители их провожали. А дети оставались один на один с массой соблазнов в виде конфет, пирожных и непознанных пузатых графинчиков на столе. Сестра, еще не зная такого слова, как дегустация, но уже имея пытливый ум и пламенное желание испробовать в этой жизни все, но сначала на мне, взяла большую граненую рюмку и налила в нее понемногу из каждого графинчика. И посоветовала лихо выпить залпом, как это делали гости. Я как будто проглотила огненного дракона, а сестра заботливо предложила закусить конфеткой. Увидела, что я до сих пор еще жива, тогда и сама попробовала на вкус, но языком, она всегда была хитрой.
Я часто видела папу за письменным столом, он долго работал над диссертацией, вступил в компартию, (без этого было не защититься), учил английский язык, он очень хотел уехать работать за границу, (а может быть там и остаться?), повидать разные страны; эту тягу к путешествиям я унаследовала у него и осуществила его мечту. А папина судьба сложилась иначе. Люди с такой тонкой душевной организацией, как у него, часто не выдерживали двуличия жизни, которая их окружала, кто-то спивался, кто-то сходил с ума, кто мог, тот бежал из страны. Только дома и с самыми близкими друзьями они были самими собой, а на работе вынуждены были подчиняться режиму и играть чуждые им роли. Для папы это закончилось больницей для душевнобольных, где калечили людей окончательно.
Я с ним встретилась только через пять лет, в последний раз. Он приехал специально чтобы повидать меня, перед отъездом в деревню к своим родителям. Пришел в школу с тортом, конечно, он не забыл, как я любила сладкое! Не помню о чем мы говорили, так меня поразило то, как он изменился! Очень похудел, лицо осунулось, волос на голове почти не осталось, и все время как-то нервно смеялся, то ли от волнения, то ли от возбуждения. Единственное, что я чувствовала, так это страшную неловкость, на нас глазели все ребята, и не узнавала больше в нем прежнего папу. Передо мной был совсем незнакомый человек.
Спустя еще примерно пятнадцать лет я увидела про него вещий сон.
Мой школьный двор. Глубокая осень. Голые кусты вокруг ограды. Голые срезанные ветки повсюду лежат недалеко от меня. Ни души вокруг, ни звука, как будто все вымерло… Вдруг появляется мой отец. В черном пальто, без шляпы, волосы совсем поредели…, с авоськой в руке, в ней сверток с жареными пирожками … Он знал мою детскую страсть к жареным пирожкам с повидлом… Мы молча долго смотрим друг на друга, папа улыбается, совсем как в последнюю нашу встречу много лет назад, здесь же, в школе, когда он приехал после лечения, специально чтобы увидеться со мной. Папа улыбается, а я все на авоську с пирожками поглядываю, она мне в память просто врезалась… И тут я понимаю, что сейчас я встретилась с папой, чтобы попрощаться с ним навсегда. И даже в последний раз он пришел с подарком, и про пирожки он не забыл. Я уже давно забыла!, а он нет…
