— Я не стану таким же, как Вольфрам, — тихо, но уверенно ответил Тсуна. — Я не перешагну через важные вещи.
— А твоя жизнь и душа важны? — вкрадчивый шепот ворвался в душу Хозяина Книги и заставил толпу мурашек промаршировать по его спине.
— Да, — ответил он, отогнав сомнения. — Я не буду бездумно полагаться на Книгу. Хибари-сан почти то же говорил. Правда, он велел вообще на нее не полагаться, но… я так не могу. Если надо будет узнать что-то важное, я спрошу, потому что через гордость можно перешагнуть ради чего-то важного. Но я больше не буду использовать ее ради мелочей… я постараюсь.
— Слова не мальчика, но мужа, — печально, но уже совсем не раздраженно произнесла девушка и потрепала Саваду по волосам. И отчего-то это прикосновение, такое же холодное, как у Вольфрама, такое же пугающее и странное, не вызвало отторжения. Не показалось неестественным или неприятным. Просто потому, что прикосновения немца всегда были отстраненными и бесчувственными, а сейчас Тсуне отчего-то показалось, что это прикосновение ему знакомо. Почти так же взлохмачивала его волосы мать, когда хвалила за успехи или благодарила за подарок — нежно, ласково и удивительно тепло. Холодная ладонь, будто побывавшая в проруби, дарила тепло — не физическое, но душевное, и отчего-то это показалось Тсуне естественным, даже несмотря на то, что мать давно перестала так ерошить его волосы, чтобы не смущать подростка, отчаянно желавшего стать взрослым. И внезапно Тсуна почувствовал болезненный укол в самое сердце. «Почему я решил, что лучше быть как взрослый и оттолкнуть маму, хотя мне всегда нравилось, как она меня хвалит?» — одинокая отстраненная мысль мелькнула на задворках сознания и тут же затаилась. Ледяная ладонь призрака, подарившая Тсуне удивительно теплые воспоминания, скользнула вниз, и дух отошла от Хозяина, просочившись сквозь стену. Тсуна глубоко вздохнул, открыл дверь и вышел на крышу.
Первые хлопья снега кружили в воздухе, взлетая к небесам, танцуя с ветром последний венский вальс и неизменно опускаясь на землю, чтобы умереть. Грязный асфальт где-то далеко внизу принимал снежинку за снежинкой, обращая их в воду, а солнце беспощадно улыбалось земле холодными, но всё же не дающими снегу выжить лучами. И серое небо казалось безжизненным грязным покрывалом, накинутым небрежным прозектором на неопознанный труп нищего. Оно роняло на землю застывшие слезы, но не оплакивало жизнь. Лишь дарило смерти еще больше жертв.
— Знаешь, Лия, Вольфрам ведь хороший человек. И помогал он мне, думаю, потому что хотел сделать сильнее, а не потому что хотел причинить мне вред. Он правда верил, что если я стану на него похожим, стану сильным, то сумею противостоять Книге. Я в это верю.
— Наивный, глупый мальчик, — вдохнула Страж, стоя у парапета и глядя на безразличное серое небо таким же пустым, как и оно само, взглядом. — Но это всё же хорошая черта. Не потеряй ее.
Слабая улыбка коснулась губ призрака, но тут же исчезла, и она тихо начала рассказ.
