— Как-то я с такой стороны на этот вопрос не смотрел, — озадаченно пробормотал Ёмицу и, одернув рукава пиджака, беспечным тоном, не отражавшим и капли его настороженности, спросил: — Ты-то как до этого додумался? Я вот уже много лет в CEDEF, и не подумал, а ты сразу об этом задумался…
— Это Киоко-чан меня заставила призадуматься, — чуть покраснев, ответил Тсуна и снова просмотрел на девушку, наконец договорившуюся с братом о компромиссе — посадке в середину салона, и теперь поднимавшуюся по ступенькам. — Она меня первого сентября спросила, как мы умудрились заболеть, и я попытался выкрутиться, но она сразу сказала, что простая тренировка не могла так плачевно закончиться. И тогда я… Ну не хотел я ей врать. Потому рассказал правду. И знаешь… — Тсуна обернулся к отцу и улыбнулся. Смущенно, но очень счастливо. — Она ведь очень обрадовалась. Обрадовалась, что я не стал ни врать, ни скрытничать. Поблагодарила и попросила больше от нее ничего не скрывать, потому что очень переживает. Она мне потом даже объяснила, что всегда понимала, когда мы врали, и очень из-за этого нервничала. Вот тогда я и подумал, что мама тоже наверняка тебе не верит, и к ней присмотрелся. Может, не стоит больше обманывать их? Они ведь на нашей стороне, а «тыл должен быть укреплен», ну, в смысле, не только в шахматах надо своего короля защищать, а и в жизни пытаться сделать так, чтобы те, кто в тылу, были надежной опорой. Разве нет?
— Это-то ты откуда выкопал? — озадачился Ёмицу.
— А, ты же не знаешь! — всполошился Тсуна, отлично понимавший, что отец в курсе его новых увлечений. — Я в шахматы с Гокудерой постоянно играю, и мы пытаемся перенести их правила на жизнь. Ну… вроде как я подумал, что если уж мне не отвертеться от роли босса, то надо соответствовать — стать собой из десятилетнего будущего. Ну и мы с Гокудерой как-то решили сыграть в шахматы и поняли, что это отличный способ научиться думать. Вот с тех пор я всё время стараюсь, как он учил, переложить жизнь на шахматы. Это плохо?
— Нет, это хорошо, — улыбнулся Ёмицу, подумав, что что-то не так. — Тебе явно пошли эти занятия на пользу. Только…
— Что? — насторожился Тсуна, впрочем, не подав виду.
— Да как-то непривычно тебя таким видеть, — рассмеялся Савада-старший и почесал затылок. А карие глаза внимательно смотрели на будущего Вонголу Дечимо из-под полуопущенных век.
— А ты подольше домой не приезжай, — проворчал Тсуна и вдруг сказал совершенно обычную для себя вещь: — А вообще, не важно это всё, пошел я в автобус. Жарко тут… что ж тут так жарко-то?..
Тяжко вздохнув и подхватив поклажу, Тсуна, ворча, поплелся в автобус, а его отец остался стоять на опустевшей парковке, удивлено глядя сыну вслед. И смутное ощущение неправильности происходящего наконец сложилось в четко оформленную мысль. «Почему он разговорился? Обычно молчал в моем присутствии, а тут прочел мне лекцию, рассказал о своих занятиях, да еще и не стал скрывать привязанность к Сасагаве Киоко. Почему? И почему его объяснение всего произошедшего настолько логично и выверено? Словно это всё — заранее подготовленная речь. Он что-то скрывает. Что-то важное. Но что? О матери он явно заговорил спонтанно, а потом перевел разговор в нужное русло: к обсуждению шахмат и его новых увлечений. Откуда у Тсуны такие таланты к риторике? Без практики этого не достичь, а Гокудера Хаято — не тот человек, который мог его этому научить. Что происходит? Неужели Тсуна на самом деле слышит живущего в нашем доме призрака и говорит с ним, но считает, что это галлюцинация, и оттого всеми силами старается скрыть этот факт? Тогда я должен… нет, я обязан поговорить с сыном начистоту. Он должен знать, что не сошел с ума. И я должен понять, что это приведение внушает моему сыну. Только вот как это сделать? Он вряд ли попадется в ловушку и расскажет правду: теперь Тсуна сумеет выкрутиться. Что же делать?»
