подробностей было и немало забавного… Например, Суткин Петр Эрастович, профессор-химик мудоевской технической академии, в знак протеста против сокращения зарплаты преподавателям поджег себя напротив здания мэрии, но, будучи человеком здравого рассудка, перед всесожжением обмазал себя лично им придуманной смесью квасцов и огнеупорной глины, в результате чего горение представляло чисто декоративный эффект и пострадали только галстук и пиджак Петра Эрастовича. Люди равнодушно обходили дымящегося профессора, изредка делая замечания, что сжигаться надо в своей квартире и в нерабочее время. А Тарасова Анна Максимовна увидела во сне Богородицу, которая сказала, что ее сын, которого она оставила в роддоме в 1945 году, сейчас один из самых влиятельных людей Мудоева, что он тоскует по матери, желая обеспечить ее скорбную старость. Анна Максимовна пошла в администрацию Главного Наместника и записалась на прием. А Павлик Сергуненко — мелкий мудоевский шнырь — поставил своеобразный жизненный рекорд — под Новый год он занял на бутылку, без отдачи, ровно в пятитысячный раз. А Барбасова Мила Людвиговна вышла замуж за офицера НАТО. Вышла по Интернету, отослав кому-то две тысячи долларов, но, прибыв на поезде в Вену на собственную свадьбу, не обнаружила там не только своего мужа — Ричарда Никсона, полковника ВВС США, но и адреса, по которому проживал завидный жених. А Крутасов Марк Ильич вывел формулу всеобщего счастья, в которой, помимо десяти уже известных заповедей, значилось наличие еще двух вещей — лопаты и одной сотки хорошей земли. А Рыжникова Алла Сергеевна родила в трамвае восемнадцатого маршрута в часы пик и на вопросы репортеров местных телеканалов ответила, что было совсем не больно, только пропал пакет с продуктами и толкались сильно… Ой, дурдом просто… А Грудин Алексей Ефимович, помните, тот, что… продолжает щебетать кондукторша, но сознание мое растворяется в мягкой мыльной пене, и еду я уже не в троллейбусе, а в своей чугунной ванне, за окном которой метет круговерть не то пены, не то снега. Из этой круговерти долетают неясные голоса, изредка тонкий девичий смех, звуки аккордеона, и я уже плыву вместе с этими звуками, растворяясь в них, словно ложечка сахара в чашке горячего кофе. Мягко покачивается ванна-троллейбус на волнах моей памяти… И только обрывки разговоров, отдельные фразы и лица всплывают на поверхность зрения и слуха…
