“…Охуеваю я с этого Вовчика, Светка. Я ему говорю — Вовчик, ты бы хоть работу, блядь, поискал, а он мне мозги парит и в хуй не дует. Вчера вот взял сигареты, а я проснулась и позыбать нечего…” — тихим голосом говорила скромная, печальная девушка, принимая из рук подруги бутылку “Донского Казачьего” пива. Подружки сидят, тесно прижавшись друг к другу, и их стрижки под скотчтерьера сливаются в одного большого, неприятно раскрашенного пса. На сиденье позади меня водрузилась пара гнедых интеллигентов, вошедших в троллейбус на остановке “Оттепельная”, где-то между двумя призрачными вокзалами “Коммунизм-Главный” и “Капитализм-Товарная”. Они дышат мне в затылок все тем же “Казачьим” и негромко спорят. Тот, что постарше, его зовут Кондратий Витальевич Рылеев, убеждает приятеля Лернера Ивана Ованесовича, что Красота, именно Красота спасет мир, как спасала его уже много раз, но по вине вот таких козлов, как их коммерческий директор Васюнин, мир снова ниспровергается куда-то в задницу, и тут уж ничего поделать нельзя. Даже и он, Рылеев, кандидат искусствоведческих наук, не знает, как выправить положение. Оппонент же его — Лернер — напротив, утверждает, что именно из-за нее, красоты этой треклятой, и происходят все войны в мире. Взять хоть бы историю с Еленой Прекрасной или недавнюю разборку их шефа с конторой Лени Пузыря, из-за топ-модели Нинки Сераштановой по прозвищу Соска. Беседа принимает нудный характер, и я вновь задремываю под монотонное “Что делать?” и “Кто виноват”. Ну кто, кто виноват? — допытывается тонкий, бабий голосок Лернера. А делать что? Что делать-то? Нет, ты мне скажи — что делать мне сейчас? — в тон ему бубнит хмельной басок Рылеева. И так до бесконечности — кто? что? виноват? делать? Слева от меня нестарый еще голос с легкой картавинкой и нерусским акцентом говорит какой-то Варе: “Понимаете, Варя, когда у вас миллион настоящих денег и вам за шестьдесят, вы, хотите этого или нет, будете выглядеть значительным. Вы можете молча сидеть за столом или, напротив, — скакать и орать, как только что кастрированный павиан, — в прессе это будет подано, как ваш неповторимый стиль, как отличительная манера и прочее… но нужно, конечно, кормить этих голодранцев с их смешными камерами и микрофонами…” “…А я и говорю ей: сука ты и сука сто раз. Подавись ты своим вареньем, все равно Леха платить вам ничего не будет, все бы платили не за хер собачий таким лялям, как твоя сестренка…” — осыпается на меня быстрый напряженный шепоток справа….
