“…Милый! Мой милый”, — неожиданно звучит тонкий, как скрипичная струна, девичий голосок откуда-то сверху, слабо кольнув память неясным, полустертым воспоминанием. Струна умолкает, оставив затихающее серебряное эхо. Я поднимаю голову вверх, но вижу лишь звезды и комету Галлея, висящую прямо над нами. Станция “Мир”, висящая в черном небе левее кометы, сияет огнями, как ресторан-поплавок на открытии сезона. Космонавты напряженно смотрят в окошко станции, беззвучно шевеля губами.
“…Уйдите от него достойно, Оленька. Он вам не пара, хоть это мой сын. Вы знаете, пить он не бросит никогда. Вам жизнь искалечит и свою доломает, как доломал мою его отец. К тому же вы и не любите его, а выходить замуж, как и жениться, можно только по Любви. Сейчас, когда мне за пятьдесят, я это знаю точно. И неважно, что…”
Седая женщина, в потертом кроличьем манто, тихим, бесцветным голосом еще что-то говорит своей юной невестке. Троллейбус чуть потряхивает на неровностях улицы.
“…Милый! Хочешь?” — снова далеким серебряным эхом… и опять никого.
Вверху уже нет ни кометы, ни станции, а только единственная огромная звезда с рыжими косматыми краями. “Вифлеем!” — объявляет кондукторша, и ванна-троллейбус вновь мягко трогается в путь. Странным образом размеры салона неуловимо меняются. Только что здесь было довольно тесно, но сейчас он напоминает скорее зал небольшого летнего кинотеатрика, какие в пятидесятых строили в парках отдыха небольших городков. Приглядевшись, я замечаю, что он все-таки полон народу. Десятки абсолютно прозрачных людей стоят в проходах, закрыв глаза и опустив головы.
“…Милый!”
Что-то не то и за окнами. Мудоев ли это? Судя по рекламным щитам в стиле жлобского юмора воинской казармы, это Мудоев. Вот и дурацкий самолет на крыше ОСОВИАХИМА проплыл за окнами. Маячит за крышами светящийся шпиль мэрии. А тогда при чем здесь отель “Лютеция” в городе Париж? Мы ныряем в длиннющий тоннель под Ист-Ривер, чтобы через несколько минут на дикой скорости влиться в сумасшедший поток на Гамильтон-Авеню и далее — по Бэлту, но вдруг замедляем скорость и плавно огибаем московскую усыпальницу — хранилище бывшего ума, чести и совести нашей эпохи…
“…Хочешь?!”
