– Я огурчиков принесу, нынче солили, и сальца копченого, – успокоил ее Семен.
Затосковал мужик, определила Акулина, привычка – большое дело. И снова подумала о своем. А как мама к одиночеству привыкала? Да и можно ли к нему привыкнуть?
Семен вернулся с трехлитровой банкой огурцов и большим куском сала.
– Ты что, еще кого пригласил? – не вытерпела Акулина. – Этого сала хватит двоим на полгода.
– Значит, пока сало не съедим, буду к тебе ходить закусывать, – улыбнулся Семен. – Я, может, его с умыслом принес.
– С умыслом и унесешь.
– Ты чего такая? Обидел кто?
– Маму вспомнила. Да и вообще.
– Ну раз вспомнила, надо тетю Зину помянуть, – Семен разлил водку, поднял стопку. – Пусть земля ей будет пухом.
Потом выпили еще по одной. Говорили о том, о чем в последнее время судачили в деревне, о Митьке, слава Богу, живой остался, однако из больницы не скоро выйдет. О савельевской старухе, о том, что река нынче поздно стала… И вдруг Семен сказал:
– Я вот недавно подумал, как бы жизнь сложилась, и твоя, и моя, если бы ты послушалась меня и не уехала.
– Да что теперь гадать…
– А я ведь серьезно на тебе жениться хотел, только подхода не было. Помнишь, на реке, и слова не сказал, а уж руку в трусы. А тебе ни оттолкнуть, ни стукнуть, – с каким-то удовольствием сказал Семен последние слова. – Эх, жизнь, как быстро все пролетело. Ведь как сейчас помню, тем летом жара стояла, в реке и спасались. И мы с тобой, оба молодые. А потом как все закрутилось… Ё-моё!
– Ну вот. Сначала Вера все твердила: жизнь уходит, жизнь уходит. Теперь ты душу травишь.
– Да знаешь, как вспомнишь, сколько всего в жизни было, а сколько могло быть – сделай шаг туда, а не сюда. Вот не уехала бы ты – одна жизнь, женился бы на Лизе Тимофеевой – другая.
– А почему ты на Лизке не женился?
– Да как сказать, уж больно она недотрогой была, полгода гуляли, а ни-ни. А во мне тогда жеребячья кровь так и кипела. А тем летом косили мы сено за речкой Красной. Помнишь, где лук всегда собирали? И вот прислали нам девок почтовских на помощь. Неделю с нами жили. И за эту неделю стали мы с Верой мужем и женой. Ну что, еще по одной?
Выпили. Потом еще. Но больше вспоминали детство. И размякшая от воспоминаний Акулина не оттолкнула Семена, когда обнял и повалил на кровать.
Ушел Семен утром.
И с той поры зачастил к Акулине. Сама Акулина к Семену не заходила, хоть и звал. Что она, проститутка, по чужим кроватям таскаться.
Никаких планов насчет Семена Акулина поначалу не строила. Да и Семен помалкивал, правда, раз обронил, надо, мол, электропилу принести, да из квартиры в квартиру дверь пропилить. Акулина промолчала, а Семен больше насчет двери не заговаривал. Хотя, заметила Акулина, в последнее время, как придет с работы, так сразу к ней бежит. И подумалось, а может, и в самом деле сладится у них, все опора друг друга под старость лет. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает.
Как-то в воскресенье Акулина напекла пирогов с картошкой. Семена не надо было приглашать, с утра пришел, горячие с пылу, с жару за обе щеки уминал, водочкой запивал. За разговорами не услышали, как кто-то вошел в сени, увидели лишь, как открылась дверь в дом и появилась… Вера. Она оглядела Акулину с Семеном, усмехнулась:
– Воркуете? А я думаю, куда он с утра намылился, а он водочку попивает. Чтобы лучше стоял? А эта, ишь пирожками угощает, обрадовалась, что мужик без жены остался. А я-то думала, что она меня не уговаривает остаться? А она, оказывается, на моего мужа глаз положила. Потому, видно, и своего бросила. Ну чего сидишь? – накинулась Вера на Семена. – Пошли домой.
– Ты ошиблась, я не Хабибулин, – зло сказал Семен.
– Ах так! Если не придешь, прямо сейчас отравлюсь, – Вера выскочила из дому, хлопнув дверью.
Минуту-другую длилось молчание, потом Семен тяжело вздохнул:
– Пойду, посмотрю. Она ведь такая, возьмет и в самом деле отравится.
Акулина лишь пожала плечами.
Семен, сразу став каким-то неловким, поднялся, уронив стул, неуклюже поднял его, а потом как-то боком вышел в сени, аккуратно, тихо прикрыв за собой дверь, словно в доме был больной или покойник.
Все, зло подумала Акулина, уеду к чертовой матери из этой ё… деревни!
Немного позже, остыв, Акулина решила, что никуда она отсюда не поедет, будет она из-за какого-то пустяка дергаться. Да плевать, уговаривала она себя, но на душе было так погано.
Вот тебе и деревенский покой. Нет, везде, где есть люди, покоя быть не может. Как мама-то жила одна столько лет?
Утром Акулина только-только занесла охапку дров и стряхивала с телогрейки приставшую кору, как услышала, что кто-то вошел в сени. И удивилась, кого это черт так рано несет? О том, что могут прийти соседи, не верилось.
И потому Акулина даже немного растерялась, увидев Веру. У Веры лицо – заплывшее, опухшее, синее, глаз не видать.
