Несмотря на все эти события, строительство магистрали продолжалось и было завершено через полтора года, с опережением графика. К тому времени большинство людей уже забыли про программу «Дорожные работы», а Дэвид Альберт и другие лауреаты Пулитцеровской премии уже давно занимались совсем другими делами. Но люди, которые в тот зябкий январский день следили за прямой трансляцией с Крестоллен-стрит, запомнили увиденное навсегда; оно не стерлось из их памяти даже после того, как забылись основные сопутствующие факты.
А на картинке телекамеры тогда можно было долго наблюдать за самым обычным двухэтажным домом. Скромным особнячком с заасфальтированной подъездной аллеей и гаражом на одну машину. Вполне милым, но совершенно ничем не примечательным домом. Совсем не таким, на который можно обратить внимание, проезжая мимо на машине. Единственное, что его отличало, – это разбитое окно гостиной. И вот на глазах у прильнувших к экранам телезрителей из окна вылетели ружье и пистолет. Упали в снег. На какую-то долю секунды удалось разглядеть руку человека, выбросившего оружие; это просто рука с растопыренными пальцами, напоминающая руку тонущего. Видно, что внутри дома клубился белый дым – слезоточивый газ или нечто в этом роде. В следующий миг полыхнуло чудовищное оранжевое пламя, а стены дома на мгновение гротескно выгнулись, раздувшись в огромный шар, и прогремел ужасающий взрыв; даже камера содрогнулась, словно от испуга. Гараж смело почти мгновенно, точно его и не было. В какой-то миг показалось (при замедленном повторе видно, что это мимолетное впечатление было правильным), что крыша дома взмыла вверх, словно космическая ракета. А в следующую секунду разлетелось на куски и все остальное – из гигантского облака на землю дождем посыпались щепки и осколки; лишь нечто, напоминающее клетчатый плед, лениво парило в воздухе, словно ковер-самолет, пока на землю с дробным стуком шлепались мириады обломков.
И – наступила тишина.
Затем экран заполнило искаженное гримасой ужаса, заплаканное лицо Мэри Доус; она невидящим взором смотрела на лес микрофонов, которые, отталкивая друг друга, подсовывали ей назойливые репортеры, а мы тем временем вновь возвращались к утраченной было обычной суетной реальности.
Эта книга посвящается Ширли Сондереггер, которая помогла мне в устройстве моих дел, а также ее мужу Питеру.
Я в долгу перед покойным Ричардом Бэчмэном за его помощь и вдохновение. Без него этот роман не мог быть написан.
— Режь его, — сказал Машина. — Режь его, пока я стою и смотрю. Я хочу видеть, как из него брызнет кровь. Не заставляй меня повторять дважды.
Жизнь каждого человека — его настоящая жизнь, а не простое физическое существование — начинается в разное время. Настоящая жизнь Тэда Бюмонта, маленького мальчишки, родившегося и выросшего в Риджуэйской части Бергенфилда, штат Нью-Джерси, началась в 1960-м. Два события произошли с ним в этом году: первое определило всю его жизнь, второе едва не положило ей конец. Было тогда Тэду Бюмонту одиннадцать лет.
В январе он представил на письменный конкурс, проведенный при поддержке журнала «Американский тинэйджер», свой короткий рассказик. В июне получил письмо от редакторов журнала с сообщением, что он удостоился почетной грамоты в конкурсе по разделу художественной прозы. Далее в письме говорилось, что судьи присудили бы ему вторую премию, если бы в приложении к рассказу он не написал, что до статуса полноправного «американского тинэйджера» ему не хватает двух лет. Тем не менее, писали редакторы, его рассказ «Возле дома Марти» — работа совершенно профессиональная, с чем его, безусловно, следует поздравить.
По прошествии двух недель оплаченным и зарегистрированным почтовым отправлением пришел сертификат о грамоте из журнала. На сертификате его фамилия была напечатана столь вычурным старо-английским шрифтом, что он едва разобрал ее, а внизу стоял золотой штамп с эмблемой — силуэты коротко остриженного мальчишки и девчонки с развевающимся конским хвостом, застывшие в веселом танцевальном па.
Мать Тэда — этого тихого, серьезного мальчика, который, казалось, всегда будет неловок в быту, ибо путается в собственных ногах большого размера, — заключила его в объятия и осыпала поцелуями.
На отца это не произвело никакого впечатления.
— Если уж он так чертовски здорово написал, почему они не подкинули ему деньжонок, а? — буркнул он из глубины своего кресла-качалки.
— Но, Глен…
— Ладно-ладно. Может, наш Эрнст Хемингуэй сбегает мне за пивом, когда ты прекратишь его тискать?
