Квартет недоуменно переглянулся. У каждого из них был повод получить такое приветствие, но это было давно, в прошлой жизни, а теперь, когда они тихо-мирно и почти законно постучались в караулку, это оказалось внезапно и сильно их озадачило.
— Берт, ты что, не видел? — стражник, спускавшийся первым, перепрыгнул оставшиеся ступеньки и подскочил к приоткрывшему рот товарищу. Пошарив по карманам, он вытащил какую-то измятую казенную бумагу и сунул ее под нос незадачливому воину.
Эв разглядел только четыре детально прорисованных портрета, немногочисленные строчки текста да выделенную красным цифру в самом низу. Должно быть, это была цена за услугу.
— Там… — монах показал глазами в сторону бумаги, и Мигель чертыхнулся сквозь зубы. Наемник много таких повидал на своем веку и доподлинно знал, где начинаются и заканчиваются разумные пределы вежливости, когда видишь ордер на арест. Он обернулся к магу и вору, цыкнул и только повел плечом в сторону лошадей. Друзья поняли его и подчинились беспрекословно.
Пока стражники в ярко освещенной башне поминали кого-то матом, квартет неслышно отступил в сгущавшуюся темноту. Осталось всего несколько мгновений до того, как старший в караульный обернулся бы к путникам, а они уже взлетели в седла. Раздались грубые окрики и звон стали, но четверо всадников уже неслись во весь опор по тракту, подгоняя лошадей.
Когда свет в караулке затерялся в уже почти ночной темноте, файтер вдруг громко расхохотался, одной рукой держась за живот и согнувшись в седле. Вор, разок обернувшись, не выдержал и присоединился к нему. Маг рассмеялся мгновением позже, а клирик только поглядывал на них со снисходительной улыбкой, но даже его мрачная ворчливая душа не выдержала, и он фыркал, сдерживая рвущийся наружу легкомысленный смех.
Они, конечно, понимали, что это означало только, что в крупные города путь им заказан, а неведомый враг не только идет по пятам, в чем они даже сомневались, но опережает на много шагов. От этой мысли становилось не по себе, но путники только подгоняли коней, стремясь уехать подальше от города и стараясь не испортить себе вечер.
Мигель придержал коня и свернул на душистое поле. Остальные последовали за ним. Друзья ехали по траве в тишине, которая требовалась им всем. На небе одна за другой зажигались первые звезды, и здесь, в дали от никогда не спящего города они были особенно яркими и близкими. Квартет неспеша углублялись в притихшие в бархатной темноте поля, и Хьюго эта ночная прохлада неожиданно показалась даже лучше приличного ночлега, которого они лишились, ускакав от ворот города. Увиденный впервые за долгое время, а блеск далеких малюсеньких звезд, которых не разглядишь в городе, казался по-домашнему родным, а шевелящаяся на ветру трава — теплым ласковым морем.
Они спешились и привязали лошадей к раскидистому дереву, которое отыскалось в нескольких лучинах езды от дороги. На вытоптанном пяточке земли Юджин и Эв развели небольшой костер, больше для уюта, чем для тепла, потому как летние ночи были на удивление теплыми. Пламя сперва поднималось неохотно, но маг наклонился к нему с улыбкой, голыми руками поводил прямо по огню, словно гладил домашнего зверя, и костерок с радостным потрескиванием вырос почти вдвое за несколько мгновений.
Они сидели в освещенном алым пламенем кругу, щурясь и вполголоса переговариваясь. По рукам пошла початая фляга, заговорили обо всем сразу и вместе с тем ни о чем. Мигель задумчиво напевал старую песню, сочинителя которой так и не восстановил в памяти. Он и слов-то знал немного, только те странные, непривычные образы, что сохранились в его размытых детских воспоминаниях, да неторопливый мотив.
Вырос город из тумана, небо царапает в хмурые дни.
Это не дом наш, дружок, не ветер дурмана,
а дорог бесконечные ленты — нам крыша, подобие храма,
что обнимет и будет для нас до утра разводить огни.
Не бойся и мечу не давай зарыться в подножий прах,
ты меня вспоминай попозже, а пока — забывай свой страх.
И иди, пока можешь идти, а потом отдохни от зари до зари,
я тебе подарю свою песню, верни же мне память,
а пока набирайся сил, мирно спи, крепко спи…
Больше наемнику не удавалось вспомнить ни строчки. Во время своих странствий он много спрашивал у бродячих менестрелей, но те все одинаково качали головами, а если и припоминали мелодию, то знали и то меньше самого Мигеля. В конце концов он смирился и согласился радоваться, что есть хотя бы это — и вспоминал их тихими теплыми ночами, в узком кругу своих друзей.
Вынырнув из своих мыслей, файтер увидел, как легко и беззаботно смеется над какой-то шуткой вор, как отвешивает ему подзатыльник — давно уже шутливый — скрывающий улыбку монах, как по-восточному складывает ноги и таинственно, как всегда, улыбается прислонившийся к стволу огненный маг. Он смотрел на них и удивлялся, как изменилась его жизнь за прошедший год — по ничтожной крупице, но так, оказывается, намного. Ему и в голову не пришло, что он сейчас точно так же выглядит в свете костра, а в головах у друзей, быть может, такие же мысли.
