Это те вольные люди, о которых рассказывал Моливде Нахман, и многие из них присоединяются к правоверным. Но Моливда обнаруживает, что среди этих вольных людей не только евреи, как он полагал, более того, евреи здесь в меньшинстве. Это какая-то отдельная нация, отличная от городской, сельской и оседлой. Это те, кто не принадлежит ни хозяину, ни общине, всевозможные бродяги, странники, своевольные батраки, всякого рода беглецы. Объединяет их, безусловно, нежелание жить спокойной оседлой жизнью, словно ноги сами их несут, потому что они плохо себя чувствуют, оказавшись заперты в четырех стенах. Так поначалу может показаться: сами виноваты, это их выбор. Но Моливда со своей лошади взирает на них сострадательно и думает, что большинство из этих людей все же мечтают о собственной постели, привычной миске и стабильной, оседлой жизни, просто судьба так сложилась, что пришлось сняться с места. Он и сам такой.
Они сидят на обочине у городской заставы, словно нуждаются в отдыхе после тягостного визита в человеческое поселение, словно хотят стряхнуть с себя его зловонный воздух, налипший на ноги мусор, грязь и шум людской толпы. Бродячие торговцы пересчитывают заработанные деньги. Лотки, уже почти пустые, сложены и стоят рядом, но продавцы поглядывают краем глаза: не покажется ли на дороге кто-нибудь, кому известно: остатки – сладки. Довольно много шотландцев из далеких краев, они несут на спине все свое добро: красиво сплетенные шелковые ленты, гребни из черепахового панциря, образки святых, помаду для роста волос, стеклянные бусины, зеркальца в деревянных рамках. Говорят на странном языке, иногда их действительно сложно понять, но речь звонкой монеты внятна каждому.
Рядом отдыхает продавец образков – дед с длинной бородой, в соломенной шляпе с широкими полями. У него деревянный каркас на ремнях с прикрепленными к нему изображениями святых. Дед снял со спины свой тяжелый груз и перекусывает тем, чем заплатили крестьяне, – жирным творогом, влажным ржаным хлебом, который во рту превращается в клецки. Настоящее пиршество! В кожаной сумке наверняка имеются также бутылочки со святой водой, мешочки с песком из пустыни, в которой Иисус сорок дней молился, и прочие чудеса, при виде которых покупатели изумленно таращат глаза. В детстве Моливда немало такого навидался.
Продавец образков обычно притворяется богобоязненным человеком, который по чистой случайности промышляет торговлей. И, войдя в роль, немного повышает голос, чтобы напоминало проповедь, говорит нараспев, словно читает вслух Священное Писание, время от времени вставляет латинские слова, к месту и не очень, на крестьян это всегда производит сильное впечатление. На груди у него большой деревянный крест, довольно тяжелый; сейчас дед прислонил его к дереву и проветривает на нем онучи. Образки он продает так: сперва присмотрит в деревне дом побогаче, потом отправляется туда и, словно в каком-то экстазе, твердит, что, мол, образок сам выбрал этот дом и даже стену – ту, что в горнице красный угол. Крестьянину сложно отказать святому образку, он вытаскивает из тайника пóтом и кровью заработанные деньги и платит.
Дальше стоит корчма, маленькая и покосившаяся, кое-как побеленная, но с крылечком и импровизированными лавочками: два столбика, накрытых доской. На лавочки присаживаются деды, слишком бедные, чтобы зайти внутрь и попросить еды, – рассчитывают на милостыню, которую подаст тот, кто уже утолил голод, а потому повеселел и сердцем смягчился.
Моливда спешивается, хотя не слишком далеко отъехал от Люблина. К нему немедленно подходят два старика, готовые поплакаться. Моливда угощает их табаком и сам тоже курит, те восторженно благодарят. Он узнает, что оба из одной деревни: семьям трудно их содержать, поэтому каждую весну старики отправляются побираться, а на зиму возвращаются домой. К ним присоединилась полуслепая тетка, которая в одиночку идет в Ченстохову, так она говорит, но если приглядеться, то под ее фартуком можно увидеть множество мешочков с травами, какие-то нити с нанизанными на них семенами и прочие снадобья. Это, вероятно, знахарка – и кровь остановит, и при родах может помочь, а если ей заплатить, то и плод изгнать сумеет. Она не спешит хвалиться своим мастерством, и ничего удивительного в том нет. Недавно в Великой Польше одну такую на костре сожгли, да и в прошлом году в Люблине было несколько случаев.
