– Будьте осторожны с этими немчиками, – предупреждает он.
Эва разочарована – она очень хотела, чтобы братья поехали с ними, но те, ребячливые и робкие, хрупкие, как побеги, выросшие в подвале, боятся отца, а Яков проявляет по отношению к ним скорее строгость, нежели любовь, такое ощущение, будто мальчики его постоянно раздражают. Оба в самом деле неуклюжи, и им не хватает уверенности в себе. Рох, рыжеволосый и веснушчатый, когда его упрекают, начинает хныкать, зеленовато-водянистые глаза наполняются слезами, и даже эти слезы тоже имеют цвет воды в пруду. Юзеф, тихий и скрытный, с выразительными птичьими чертами и красивыми черными глазами, всегда чем-нибудь занят, с непостижимой сорочьей энергией собирает палочки, камни, кусочки ленты, катушки от ниток. Эва привязана к брату, словно это ее собственное дитя.
Ris 722. Portret Pana
Ris 770. Ewa Frank miniatura
Когда офицер наконец отдает им паспорта и карета отправляется в путь, девушка высовывается, оглядывается на дорогу и понимает, что раз и навсегда покидает Польшу, что никогда сюда не вернется. Польшей для нее станет ясногорское заточение; ей было восемь лет, когда она впервые увидела ее – офицерскую комнату, вечно холодную, плохо протопленную. Польша – это также поездки в Варшаву, в семью Воловских, где девочка поспешно училась играть на фортепиано, а учитель бил ее деревянной линейкой по рукам. Еще она запомнит внезапную смерть матери – точно удар в грудь. Она знает, что никогда не поедет по этой дороге обратно. Тракт, обсаженный тополями и освещаемый неверным мартовским солнцем, превращается в воспоминание.
– Вам, панна Эва, вероятно, жаль офицерской комнаты, и по Роху небось скучаете… – иронизирует Матушевский, глядя на ее печальное лицо.
Все в карете хихикают, кроме отца. По выражению его лица нельзя сказать, о чем он думает. Яков обнимает дочь и прячет ее голову под пальто, словно щенка. Эве удается скрыть текущие ручьем слезы.
Они приезжают под Брюнн вечером 23 марта 1773 года и снимают комнаты в гостинице Zum blauen Löwen[194], но свободны всего две, так что им тесновато. Компания Forisch и Fuhrmann укладывается вповалку, прямо на земле, на разбросанном в конюшне сене. У Дембовского под головой сундучок с деньгами и документами. Но, как они узнают на следующий день, чтобы остановиться в городе на более длительный срок, необходимо специальное письмо. Поэтому Яков и Эва велят отвезти их в Проссниц, к родственникам, Добрушкам.
Эва широко открытыми глазами рассматривает одежду местных женщин, их собачек и экипажи. Глядит на ряды виноградников, в это время года голых, на чистые, прибранные к Пасхе садики. А прохожие останавливаются при виде их кареты, высокой шапки отца и ее шубы на волчьем меху. Сильная, костлявая отцовская рука, не ведающая сопротивления, крепко держит дочь за запястье и растягивает совершенно новую перчатку из козлиной кожи. Эве больно, но она не жалуется. Она многое способна вытерпеть.
Дом Добрушки в городе отлично знают, любой прохожий покажет дорогу. Он стоит на рыночной площади, двухэтажный, внизу магазин с большой витриной. Фасад только что отремонтировали, а сейчас какие-то люди кладут перед ним брусчатку. Карета останавливается, ближе подъехать невозможно, и кучер бежит к крыльцу, сообщить хозяевам. Через мгновение занавески в окнах первого этажа раздвигаются, и любопытные глаза старших и младших домочадцев разглядывают гостей.
Они выходят поздороваться. Эва приседает в реверансе перед тетей Шейндел. Та растроганно прижимает ее к себе, и Эва чувствует запах ее платья – легкий, цветочный, словно пудра и ваниль. У Соломона, он же Залман, слезы на глазах. Он очень постарел и едва ходит. Обнимает Якова своими длинными руками, похлопывает по спине. Да, Залман слаб и болен, похудел. Его всегда большой живот опал, на лице появились морщины. Двадцать один год назад на свадьбе в Рогатине он казался вдвое больше. Но Шейндел, его жена, цветет, как яблоня весной. Кто скажет, что эта женщина родила двенадцать детей? У нее по-прежнему хорошая фигура, пышная, с формами. Лишь немного поседевшие густые волосы зачесаны наверх и сколоты черными кружевными заколками, которые придерживают маленький чепчик.
Шейндел, несмотря на демонстрируемую сердечность, смотрит на двоюродного брата недоверчиво: она столько о нем слышала, что не знает, чтó и думать. Жена Залмана не склонна думать о людях хорошо, они слишком часто кажутся ей глупыми и тщеславными. Восхищаясь косами Авачи, заплетенными на польский манер, Шейндел обнимает ее чуть театрально, слишком крепко – она всегда главенствует над женщинами. Шейндел – красивая дама, хорошо одетая, уверенная в себе и в своем обаянии, облако которого она распространяет вокруг себя. Через мгновение по всему дому уже слышится только ее голос.
