На сцене разгоралась какая-то жаркая дискуссия. Плотник – его звали Джейк – уже сколотил две ограды для сада Оливии. Их еще предстояло прикрыть листвой, но даже сейчас они, протянувшиеся из глубины сцены к циклораме, где предстояло нарисовать остальную часть пейзажа, выглядели вполне впечатляюще. Не какая-нибудь символическая бутафория. Сад как сад: зеленая трава, голубое небо. Как раз такой, каким публика хотела видеть Бирмингем. Терри в некотором смысле симпатизировал ее неизощренным вкусам.
– Терри, любовь моя.
Эдди Каннингхем взял его под локоть и повел к спорившим.
– В чем проблема?
– Терри, любовь моя, скажи, что ты не всерьез задумал эти чертовы (он выговорил не без изящества: ч-чертовы) ограды. Скажи дяде Эдди, что это не всерьез, пока я не грохнулся в обморок. (Он сделал широкий жест в сторону циклорамы.) Ведь ты же и сам видишь их? (Он сплюнул на пол.)
– В чем проблема? – снова спросил Терри.
– Проблема? В движении, любовь моя, в движении. Пожалуйста, подумай еще раз. Мы только что репетировали всю сцену, и я скакал через эти барьеры, как молодой горный козел. Я просто не успеваю обежать их вокруг. И послушай! Они загромождают весь задник, эти ч-чертовы ограды.
– Но без них нельзя, Эдди. Они нужны для иллюзии.
– Они мне мешают, Терри. Ты должен понять меня.
Он вызывающе посмотрел на остальных людей, находившихся на сцене: плотников, двух рабочих и трех актеров.
– От них слишком много неудобства.
– Эдди, мы можем немного раздвинуть их.
– Вот как?
Он сразу сник.
– По-моему, это самое простое решение.
– А как же сцена с крокетом?
– Вот ее мы можем сократить. Извини, мне нужно было подумать об этом заранее.
Эдди отвернулся.
– Пожалуйста, любовь моя, почаще обдумывай все заранее.
Послышалось приглушенное хихиканье. Терри пропустил его мимо ушей. Эдди был отчасти прав: он не отдавал никаких точных указаний о размерах этих проклятых оград.
– Извини, Эдди, извини. Та сцена все равно была слишком затянутой.
– Ты бы не сократил ее, если бы в ней играл не я, а кто-нибудь другой, – сказал Эдди.
Он бросил презрительный взгляд на появившуюся Диану и направился в гримерную. Уход разгневанного актера, передний план. Каллоуэй не пытался остановить его. Это не улучшило бы ситуации. Поэтому он только пробормотал «О, Господи!» и провел рукой по лицу. Таков был роковой недостаток его профессии: работать с актерами.
– Кто-нибудь сходит за ним? – сказал он немного погодя.
Молчание.
– Где Рьен?
Высунувшись из-за злополучной ограды, режиссер-постановщик огляделся и водрузил на нос очки.
– В чем дело?
– Рьен, милый, ты можешь отнести Эдди чашку кофе и вернуть его в лоно семьи?
Рьен состроил гримасу, которая означала: ты обидел его, тебе и идти. Однако Каллоуэй уже имел некоторый опыт укрощения его строптивости: тут не требовалось большого мастерства. Он не переставал в упор смотреть на Рьена, вызывая его на возражения, до тех пор, пока противник не опустил глаза и не кивнул – хотя и с еще более недовольным видом, чем прежде.
– Ладно, – угрюмо сказал он.
– Хороший мальчик.
Рьен бросил на него укоризненный взгляд и исчез, отправившись в погоню за Эдди Каннингхемом.
– Как всегда. Ни одного шоу без грома и молнии, – проговорил Каллоуэй, стараясь немного разрядить напряженную атмосферу.
Кто-то хмыкнул. Небольшой полукруг зрителей начал таять. Шоу было окончено.
– О'кей, – окликом остановил их Каллоуэй. – Теперь все за работу. Повторяем ту же самую сцену. Диана, ты готова?
– Да.
– Хорошо. Приступаем.
Чтобы собраться с мыслями, он отвернулся от сада Оливии и выжидательно застывших актеров. Лампы горели только над сценой, в зале было темно. Там зияла черная пустота, ряд за рядом углублявшаяся и жадно требовавшая все новых подачек, уже и так пресыщенная развлечениями. Да, в его жизни случались дни, когда удовольствие какого-нибудь бухгалтера казалось ее единственным и благополучнейшим завершением, если перефразировать Принца Датского.
В амфитеатре Элизиума что-то зашевелилось. Каллоуэй отвлекся от своих мыслей и, сощурившись, вгляделся во мрак. Не Эдди ли нашел убежище на заднем ряду? Нет, конечно нет. Хотя бы потому, что не успел забраться туда.
– Эдди? – козырьком приставив ладонь ко лбу, на всякий случай позвал Каллоуэй. – Это ты?
Он никак не мог разглядеть двигавшейся фигуры. Нет, не фигуры – фигур. Двух человек, медленно пробиравшихся к выходу из зрительного зала.
– Это не Эдди, нет? – спросил Каллоуэй, обернувшись к бутафорскому саду.
– Нет, – ответил кто-то.
Говорил сам Эдди. Он стоял за циклорамой, облокотившись на ограду и держа в губах незажженную сигарету.
– Эдди...
– Ладно, все в порядке, – добродушно произнес актер. – Не унижайся. Не выношу, когда симпатичные мужчины унижаются.
– Может быть, мы куда-нибудь впихнем эту сцену с крокетом.
Эдди зажег сигарету и, затянувшись, покачал головой.
– Ни к чему.
– Правда?..
– Все равно у меня не слишком хорошо получалось.
Скрипнула, а затем хлопнула центральная дверь. Каллоуэй даже не обернулся. Кем бы ни были недавние посетители, они ушли.
* * *
– Сегодня кто-то заходил в театр.
