В этот момент сквозь мрак пробивается свет веры Иова. Он убеждён, что даже сейчас у него есть свидетель и заступник на небесах. В еврейском суде свидетель или заступник давал показания от имени человека, следя, чтобы восторжествовало правосудие. «Свидетель» – это не просто тот, кто знает о невиновности Иова, а тот, кто будет публично свидетельствовать об этом на суде (16:19).
Кто же станет этим свидетелем? Точно не его друзья! Может быть, Иов видит своим свидетелем самого Бога? Не похоже, потому что только что он описывал Бога, как своего врага. Контекст подразумевает, что Иов имеет ввиду кого-то ещё. Он уверен, что на небесах у него есть поручитель, который заступится за него и будет ходатайствовать о нём перед Богом2.
Друзья же Иова, по сути, лишь насмехаются над ним. Глупо было бы ждать от них какого-либо сочувствия. Поэтому «к Богу слезит» око Иова, то есть он в слезах обращается непосредственно к Нему. Он жаждет, чтобы его небесный свидетель умолял Бога от его имени, точно так же, как человек делает это для своего ближнего. Иов так нуждается в заступнике, потому что годы его подходят к концу. Он сойдёт в Шеол и никогда уже не вернётся, чтобы предстать перед судом для самооправдания (16:20–22).
Первое обращение завершается дальнейшим описанием тяжёлого положения Иова. Его дыхание ослабло, дни угасают, а земля готова принять его [букв. «гробы предо мною»]. Друзья же продолжают издеваться, отнимая даже иллюзорные надежды на восстановление. Сквозь пелену слёз он видит лишь насмешки и «споры их» (букв. мятежность). Все эти обвинения явили на свет их бунтарский настрой как по отношению к самому Иову, так и к Богу. Иов с недоверием взирает на их безрассудство.
Г. Его вторая просьба к Богу (17:3–9)
Иов приступает к Богу с новой просьбой. Он просит Бога дать ему обещание, что когда-то в будущем Он признает невиновность Иова. Иными словами, он просит Бога быть не только его судьёй, но и защитником. Необходимость такой просьбы обусловлена тем, что больше нет никого, кто бы мог встать на его защиту. Иов буквально спрашивает: «Иначе кто поручится за меня?» Поручительство было практикой утверждения договора или сделки (17:3).
Довод Иова в том, что если Бог не заступится за него, то никто не заступится. Сердца троих его друзей, как и сердца остальных людей, закрыты от разумения. Они не способны непредвзято судить о деле Иова. Поэтому Бог не даст «восторжествовать им», допустив ожидаемый ими исход. На самом деле, друзья внушают Иову такое отвращение, что он обвиняет их в том, что они восстали против него с целью захвата части его имущества. Такой подлый замысел навлечёт проклятие слепоты на их детей (17:4–5).
И снова Иов начинает мрачное исследование своего состояния. Для людей окрестных племён Иов стал посмешищем. Его страдания и вытекающая из них нечестивость стали для них притчей во языцех. С ним обращаются как с теми, на кого принято в презрении плевать. Взгляд его помутился от горя, а тело стало подобным тени (17:6–7).
Такие страдания, причинённые благочестивому человеку, потрясают праведников. Такое извращение справедливости в управлении миром вызывает нравственное негодование против процветания нечестивых. И всё же Иов уверен, что праведные люди не собьются с правильного пути из-за этических ошибок, которые Бог может допустить в Своем мире. Они всё равно должны жить праведной жизнью. По сути, это должно лишь укреплять их приверженность духовной чистоте. И хотя Иов говорит от имени всех честных людей, он выражает свои собственные намерения. Этот стих – краткий, но яркий проблеск света во мраке нынешнего состояния Иова (17:8–9).
Д. Его покорность смерти (17:10–16)
Иов завершает свой ответ Елифазу, отвергая ложные надежды, которые его друзья на него возлагали. Он призывает их возобновить попытки решить его проблему. Однако, Иов не сомневается, что и новые попытки точно так же окажутся безуспешными. В глазах Иова они будут такими же лишёнными мудрости, как и прежде (17:10).
Друзья надеются на то, что светлый день восстановления воссияет во тьме бедствий Иова (ср. 11:17). Патриарх, однако, остаётся реалистом. С его точки зрения, его дни на земле сочтены, и его жизни со всеми её заветными целями настаёт конец. Ему не будет позволено прожить жизнь достаточно долгую для того, чтобы исполнить все чаяния своего сердца (17:11–12).
Иов ожидает только Шеола, а в Шеоле нет никакого света! Он настолько близок к смерти, что называет «гроб» (т. е. могилу) своим отцом, а червей, готовых пожрать его тело, матерью и сестрой. Он как будто дитя могилы! Если у него и осталась какая-то надежда, она без сомнения сойдёт в Шеол вместе с ним (17:11–16).