P.S Хорошая опечатка проникла в книжку В Шинкарева «Максим и Федор» (СПб.: Амфора, 2005). В комментарии А. Секацкого на стр. 251 к стр 138 читаем: «…спокойно, не топясь, прочитать наконец “Плавание” Бодлера…» Заглядываем на стр. 138 в текст. Там: «спокойно, не торопясь»
Вполне возможно, это никакая не опечатка, а автоматическая описка автора комментария. Как-никак связь между «плыть» – «топиться» более тесная, чем между «плыть» и «не торопиться»
«Оттого, что литература сейчас мельчает, нельзя делать вывод, что Россия лишена совести», – сказал в своем парижском интервью, опубликованном в «Литературной газете», Никита Струве, видный деятель русской эмигрантской культуры
Литература в России всегда пульсировала волной – мелкая волна вверх, мелкая волна вниз, вверх волна покрупнее, вниз волна покрупнее, – а потом вдруг вздыбится вроде из ниоткуда и пойдет по людским умам, будоража покой и совесть и разделяя на своих и чужих
Странное дело – чем сильнее в России буря, чем нещадней она ломает людей, тем бледней и невзрачней, тем мельче в России литература. А когда времена спокойные, во всяком случае внешне (застойные, теперь это называется так), то вдруг встанет над страной Солженицын и грохнет по внешнему безмятежью своею огневой книгой
Да, литература сейчас мельчает, но это не значит, что Россия лишена совести. Совесть, совестливость, уже давно замечено посторонними, русским людям присуща в исключительной степени. Но зато если русский человек ее пропьет или потеряет, то тут уж хоть святых выноси. Русский, пропивший совесть, – это вам похлестче жидо-масонского заговора
Тема горняя и тема подпольная – вот две темы, характерные для Маканина. И совесть как естественная субстанция, поддерживающая человеческую вертикаль То есть делающая из человека ползающего человека прямоходящего. Маканин сугубо традиционен, и этого он ничуть не скрывает Он откровенно цитирует Достоевского. Он откровенно пародирует абсурдистов и достигает в этом вершин серьезности В своем классическои реализме он настолько перегибает палку, что та не выдерживает, ломается, а ему за это еще и Пушкинскую премию на подносе
Верх и низ – два кардинальных знака в жизни человека и мира. Небо и земля, высь горняя и низина, и не низина даже, у Маканина это что-то врытое глубоко в землю – именно что подполье, именно что потемки, не ад еще, но уже далеко не рай. Я бы назвал пространство, где действуют маканинские герои, кратером, дно которого заглублено в поверхность планеты, а стенки такие высокие, что любому, глядящему на них снизу, кромки их кажутся недостижимым горним Иерусалимом, о котором тоскует погрязшая во грехе душа.
Итак, два полюса – дно кратера и вершина. Подполье как обиталище человеческой плоти и горняя обитель души
Тема подземелья преобладает Это понятно – это следует из законов русской психологической прозы Земля притягивает более неба, потому что человек слаб и тяжел. Не хватит воздушных шариков, чтобы подобно продавцу воздушных шаров из революционной сказки Олеши вознестись над подпольным миром.
Подземные герои Маканина тоже разные. Одни из них пытаются глубже зарыться в землю, другие, уставшие жить без воздуха, медленно выкарабкиваются наружу
Некоторые живут в цистерне Некоторые роют пещеру. Другие находят потайной лаз в подземное царство света
Символы у подполья разные. Это горизонталь стола, покрытого сукном и с графином посередине Графин здесь вертикальная линия, знаменующая стремление вверх Это умные разговоры и демонстративный, под музыку из «Великого Инквизитора», возврат счастливых билетов.
Одним словом, подполье. Между прочим, один из поздних романов Маканина так и называется – «Андеграунд»
А горы – они символ недостижимого. «Сколько ни иди, желтые вершины отодвигались, и попасть на них было нельзя – а видеть их было можно» Это из повести «Голоса». А это из рассказа «Кавказский пленный», безысходный крик сердца русского солдата Рубахина, убившего в горах красоту: «Горы Горы. Который год бередит ему сердце их величавость, немая торжественность – но что, собственно, красота их хотела ему сказать? Зачем окликала?» Зачем красота окликает людей? Чтобы сказать им, что она спасет мир? И потом ждать ответа, который в конце концов окажется лишь собственным ее эхом?
Я вообще-то считаю, что лучшая педагогическая поэма это не «Педагогическая поэма» Макаренко, а «Республика ШКИД» Белых и Пантелеева, но это мое личное мнение, оспорить которое вправе любой желающий. Хотя Макаренко в педагогике примерно такая же знаковая фигура, как Мичурин в ботанике, в химии – Менделеев и Скиапарелли в истории освоения Марса
