То же самое и первые книги Они – точка сближения незнакомых прежде людей, место встречи их во времени и пространстве Даже больше: книга, прочитанная в детстве, как духовный аккумулятор, способна питать человека энергией многие годы и поддерживать его в тяжелое время.
Наверно, следующее мое утверждение – ересь и чистый идеализм, но лично я не могу поверить, что люди, одинаково любившие в детстве «Трех мушкетеров» и книги братьев Стругацких, способны уничтожать друг друга на какой-нибудь из нынешних бесконечных войн. Я знаю, так полагать – глупо. Примеров, перечеркивающих подобное мое положение, в истории отыщется не один десяток.
И тем не менее я считаю так.
Переимчивость Княжнина стала притчей во языцех в русской критике о русской литературе Толчок этот дал Пушкин со своим припечатывающим на веки «И переимчивый Княжнин» в первой главе «Онегина». Но кто в литературе не переимчив? Кто не пользуется чужими находками? Сам Александр Сергеевич брал вечные сюжеты – к примеру, о Дон Жуане, – и так поэтически великолепно их разрабатывал, что произведение приобретало новые цвета и оттенки, которых не было у его предшественников
Что же Княжнин? Он всего лишь перенял французский вольнолюбивый дух, реявший над тогдашней Европой, предвестник близящейся революции. И привил его на российской почве. Чем вызвал в результате монарший гнев и последовавшие за ним гонения. Но гонения, к счастью автора, – уже за смертной чертой Напечатанный «Вадим Новгородский» попал в руки императрицы Екатерины спустя два года после смерти самого сочинителя Судили не автора, а его сочинение. И присудили к сожжению на костре. По-моему, это высшее счастье писателя – когда его сочинения приговаривают к столь инквизиторской высшей мере. Любой нынешний писатель-пиарщик за такой пиар не то что палец под нож подставит – отдаст руку на отсечение.
Но, кроме политической стороны, следует отдать дань и поэтической стороне таланта Якова Княжнина. Он брал зрителя и читателя не одной политикой и патетикой. Все-таки у Пушкина отмечена не только княжнинская переимчивость. Да и в контексте с театральным «волшебным краем» и замечательным пушкинским словечком «блистал» эта «переимчивость» Княжнина воспринимается скорее как похвала, нежели укоризна.
1. На одном из киношных сайтов попался мне рассказ Юрия Коваля, который я до этого не читал. Рассказ назывался «Пиджак с карманАми», и я очень обрадовался тому, что открыл новую для себя вещь писателя. И всё бы в публикации хорошо, даже опечатки пустяк, кабы не короткое предисловие, написанное не знаю кем. Вот его начало:
Этот рассказ написал Юрий Коваль, автор книг «Недопесок», «Лить похищенных монахов», «Частый Дор» и других. По его произведениям поставлены художественные фильмы «Недоносок Наполеон III»…
На «Недоноске» я не выдержал и… рассмеялся.
Наверное, надо было мне разозлиться, но зла почему-то не было А действительно, чему злиться? Ну «лить», ну «частый», ну «недоносок» – подумаешь, делов-то! Сам Коваль, будь он жив, наверняка улыбнулся бы, увидев такую нелепицу Во всем нужно находить веселое, даже в грустном.
Мне кажется, что Коваль был человек везучий
Во-первых, в Московском пединституте, где он учился с 1955 по 1960 год, ему повезло попасть в компанию вполне достойных людей Визбор, Ким, Ада Якушева, Петр Фоменко, Юрий Ряшенцев… С Кимом и Визбором Коваль дружил до последних лет, и они до последних дней оказывали ему поддержку
Визбор возил мои книги из больницы в больницу в последние годы… И очень любил их читать друзьям Я говорю: Юрка, а ты чего читаешь? Он говорит: Я читаю рассказ «Анчутки» из «Журавлей». Я говорю: Но там же есть опечатка. Он говорит: Я заметил и все переделал. – А как ты переделал? – Да хрен знает, я, – говорит, – каждый раз по-своему переделываю, не помню уже точно как – как в голову придет…
Во-вторых, когда его не публиковали, а такое бывало, он уходил в живопись, которой занимался с любовью Даже придумал целое направление – «шаризм» (см. об этом в повести «Самая легкая лодка в мире»), в котором был первым и единственным классиком
Писать Коваль начал в начале 60-х, когда работал школьным учителем в татарском селе Емельяново, куда был послан по распределению Из Татарии в Москву он вернулся с пачкой рассказов, и вот тут-то ему в очередной раз повезло. Начинающий писатель познакомился с Юрием Домбровским и показал ему один свой рассказ
Домбровский пришел в восторг. И отнес мой рассказ в «Новый мир»… он называл мою прозу «жестким рентгеном»…
Рассказ «Новый мир» отверг. Поначалу Коваль расстроился
Что бы я ни написал, как бы я ни написал, как бы совершенно я ни писал, как бы прекрасно я ни написал – не напечатают. Ни за что.
Возможно, кто-нибудь спросит, какое же тут везение – рассказ-то не напечатали. Прямое, отвечу я. Оценка Домбровского – она дорогого стоит Но даже не это главное Главное, что он понял… Но об этом чуть позже.
