Миссис Гамар в этот момент как раз записывала в своем дневнике: «Среда. Погода мерзкая даже для октября. Моя гортензия гибнет от милдью». Услышав звонок, она вскочила, легко прервав начатое занятие, однако не сразу сумела осознать,
Миссис Гамар всегда стремилась завоевать благосклонность этого старого зануды; для нее это означало бы выход в новое измерение, дающее возможность соприкоснуться одновременно и со славным прошлым Саффолка, и с его настоящим, таким молчаливым и настороженным. Но, хоть сама она с первых месяцев жизни в Хардборо постоянно приглашала мистера Брандиша к себе, он на все приглашения неизменно отвечал отказом, ссылаясь на плохое самочувствие. Однако в Холт-хаусе, несомненно, время от времени устраивались небольшие сборища, и прибывшие на эти сборища гости даже оставались там ночевать; это были в основном старинные друзья мистера Брандиша, извлеченные, казалось, из самых укромных уголков Восточной Англии. Это, по всей видимости, были исключительно мужчины; хотя в городе ходили слухи – впрочем, миссис Гамар этим слухам не верила, – что в Холт-хаус была приглашена к чаю миссис Грин, тогда как даже муж миссис Гамар ни разу в число приглашенных не попал. Однако сам генерал Гамар с искренностью и прямотой настоящего мужчины упорно повторял, что старый мистер Брандиш – человек в высшей степени достойный, и миссис Гамар после подобных неуместных высказываний супруга всегда надолго погружалась в скорбное молчание.
И вот мистер Брандиш неожиданно явился к ней сам. И даже не подумал принести извинения по поводу столь неожиданного визита; впрочем, в его времена для визита в одиннадцать утра никаких извинений и не требовалось. Войдя в дом, мистер Брандиш, не пытаясь скрыть собственную слабость и не желая притворяться, будто ему хочется немного задержаться в холле, дабы восхититься его пропорциями, сразу ринулся к лестнице и буквально повис на перилах, пытаясь отдышаться. Трость выпала у него из рук и со стуком покатилась по сверкающему полу.
– Не беспокойтесь. Я потом свою клюку отыщу, – с трудом вымолвил он. – К счастью, мне удалось сохранить почти все физические и умственные способности.
Вышедшая гостю навстречу миссис Гамар сразу решила, что лучше всего провести его прямо в гостиную, широкие французские окна которой смотрели на море, тоже окутанное туманом. Едва они успели усесться, как мистер Брандиш, ни словом более не намекая на плохое самочувствие, сразу перешел к сути своего визита:
– Я пришел, чтобы кое о чем вас спросить. Я понимаю, так делать не принято и это вообще не слишком прилично, но просто не представляю себе, как я мог бы сделать это более приличным образом. Впрочем, если вы не хотите, чтобы я задавал вам какие-то вопросы, то должны сразу же мне об этом сказать. Я мог бы, разумеется, поговорить и с вашим мужем.
Но эту идею миссис Гамар отвергла сразу; она давно привыкла к тому, что для подобных дел ее муж совершенно не пригоден. Между тем ее гость вдруг утратил всю свою решительность и как-то странно притих. Он довольно долго сидел с закрытыми глазами, и лицо его постепенно приобретало странный синевато-серый оттенок, словно выбеленное морем. Затем он вновь ожил и сразу продолжил беседу, заметив мимоходом:
– Странное все-таки это дело – обмороки. Невозможно понять, правильно ты вел себя или неправильно, перед тем, как все для тебя вдруг кончилось. Самого последнего мгновения все равно вспомнить никогда невозможно. – И он громко сказал, обращаясь к хозяйке дома: – Вы бы лучше предложили мне что-нибудь выпить. – А затем почти тем же тоном прибавил, но на этот раз явно обращаясь к самому себе: – Не откажет же мне эта сука в бокале бренди!
Миссис Гамар с сомнением посмотрела на поразительного старца. Если у него какой-то опасный приступ, достаточно позвонить врачу, и его увезут. И после этого он, разумеется, будет перед ней в долгу, ибо именно такие чувства должен испытывать человек, которому в чужом доме внезапно стало плохо, так что хозяева были вынуждены отправить его в больницу. Впрочем, мистер Брандиш – как она не без оснований догадывалась – подобных долгов, скорее всего, не признает. И все-таки зачем он явился к ней сегодня, с таким трудом преодолев расстояние от Холт-хауса до Имения, да еще и в такую погоду? Неужели только для того, чтобы говорить о своем нездоровье? Вряд ли. Пожалуй, ему все-таки захотелось как-то искупить ту близорукость по отношению к их семейству, которую он лет пятнадцать сознательно демонстрировал. Нет, решила она, ничего стимулирующего предлагать ему не стоит.
– Не угодно ли выпить кофе? – спросила она.
