Глухов проснулся первым и не очень удивился обстановке. Он посчитал, что раз уж договаривались о доставке станка, так надо ж было осмотреть образец. Вот и зашли к умельцам. Иван повернулся на другой бок и вернулся в сон с допросом ведьмы.
Зато Головин очень расстроился, проснувшись в гробу.
«Заме-ерз!» – отчаянно вскрикнул новгородец. – «Господи! За что так рано?!» Головин осмотрелся. Мертвецкая! Рядом в четырех гробах покоятся тела таких же бедолаг. Три монаха и мужик в приличной одежде. У мужика из гроба торчат носки сафьяновых сапожек, кинжал в позолоченных ножнах, еще что-то острое.
— Туды ж твою крещенскую неделю! – возопил Головин, и тут началось! Видно, мертвецкая находилась в монастыре, и святая обитель не выносила вольных оборотов русской речи. Произошло восстание из мертвых!
Первым восстал сиворылый монах. Он был толстоват для своего белокаменного гроба, поэтому выдрался с трудом, выпал на пол, выругался вообще красочно. В дубовом, рассохшемся гробу зашевелился скелетированный труп. Научная загадка прояснилась! Вот что понял Головин.
Мат над вечным покоем действует наоборот! Отпеваешь покойника гладкими словами да сладкими слезами, он и возносится на небеса. А матюкнешься нечаянно, и все! – процесс нарушается. Покойника не берут. Приходится ему возвращаться восвояси. Борис запомнил это на будущее. Потом прицелился в сафьянового царедворца и выстрелил свежим зарядом, подобранным недавно в артели псковских конокрадов. Мы эту фразу пропускаем из экономии места. Скажем только, что в ней говорилось о приключениях Богоматери в стране диких язычников, причем любимая нами Дева вынуждена была пожертвовать самым дорогим, что у нее осталось, ради приобщения содомитов к естественной благодати.
И сработало!
Пораженный царедворец дернулся, перебросил ногу через борт, приподнялся на локте и страшно застонал. Видно, в гроб он угодил после тяжкого ранения.
И началось светопреставление! Стон дворянина подействовал не хуже упоминания Богоматери в интересном положении. Покойники поднялись один за другим, заголосили, забегали по часовне.
— Гой ты, батюшка, Иван Гаврилович! – причитал скелет, — как же ты упокоился без подстилки!
Толстяк бурчал что-то вежливое и совал под нос дворянину выпивку и закуску. Еще двое, покачиваясь, стояли у своих гробов, готовые пуститься вскачь или лечь обратно, — смотря по обстоятельствам.
Никогда еще Борис Головин не крестился так искренне! Этот битый воин, тертый торговец, вольнодумец и сквернослов взмолился к оскорбленной Богоматери самыми теплыми словами. И вот же незлопамятна спасительница! Все простила! Все претерпела!
Прекратился козлиный скок покойников, они оборотились обычными похмельными москвичами. Царедворец – тот и вовсе встал на ноги, спросил человеческим голосом:
— Что, Борька, тебя проводить, или сам дойдешь?
— Дойду!
— А помнишь, что ты обещал сделать?
— Помню! Книжный прибор привезти.
— А как же ты его возьмешь? – хитрый глаз Глухова возвращал подозрение в бесовщине.
— А как его взять?
— Укради, купи, добудь. А деньги будут наши.
— Ага. Понятно.
Борис сам дошел до княжеского двора, благополучно доехал с князем до Вильно, был представлен большому знатоку книгопечати князю Константину Острожскому и выяснил, что дураков нет – продавать такую ценную вещь, как печатный станок, за такие мелкие деньги.
— Какие мелкие?! – обиделся Головин, — разве цены назывались? Может, мы вообще любые деньги заплатим?!
— Московских денег тут никто не возьмет. Имеется совместное решение магистратов не продавать в Московию пороха, пушечной меди, произведений искусства и науки, каковыми, как вы, сударь, понимаете, являются печатные премудрости.
Хорошо, что Головин был новгородец, то есть – врожденный дипломат и коммерсант. Он сразу поймал верный тон. И уже не ясно было, кто беседует у камина в большом зале Виленского замка – два князя и не пойми кто, или ого-го кто и два каких-то князя.
— Но согласитесь, светлейший, — в тон потянул Головин, — ведь не может быть такой земной ценности, – крестное знамение, взгляд в окно, — которой не нашлось бы достойного ценового соответствия?
Взгляд Головина стал всезнающим и хитрым. Ответить на его вопрос отрицательно было невозможно, недостойно просвещенного господина.
— Разумеется! – быстро согласился Острожский, и Курбский зауважал Головина.
— Конечно, есть некоторые ценности, соответствующие упомянутому интересу, но это – смешок в то же окно – уж точно не московский рубль!
— Не назовете ли примеры?
— Надо подумать. Но это будет что-то весомое, столь же ценное, как печатный прибор. И оговорюсь сразу – не соболя, не воск и не мед. Потом нужно будет договариваться с гильдией резчиков и печатников, — книжное дело под ними числится. Эти, пожалуй, возьмут новгородские рубли.
Острожский рассмеялся, рассмеялись и остальные. Князь Константин велел подать малый десерт, — он больше не чурался угощать Головина.
