— Ты чего, братан, заскучал? Как думаешь, Сатана сильнее по винному зову?..
Волчок очнулся и как бы продолжил:
— Я вот думаю, где я его видел?
— Кого, Сатану? — вылупился Никита.
— Нет, Худого, что возле Расстриги взяли.
Худой — жилистый мужчина, с проседью в черной бороде и волосах дожидался пытки в гриднице на куче соломы. Он и здесь ни на шаг не отходил от попа-провокатора, оставленного на закуску.
— Ну-ка, ну-ка! — оживился Смирной, — думай, брат, думай! Пойдем, еще на него глянем.
— Уж нагляделся...
Волчок сгорбился, как в седле после бессонной ночи, и стал бродить по двору. Его мыслительные усилия вызывали ощущение острой зубной боли.
Никита собрался еще поспрашивать Смирного о бесах, но тут Волчок охнул, разогнулся и прокричал шепотом:
— Есть! Это он!
— Кто?
— Человек с опушки.
Теперь пришлось «пытать» Волчка. Парень он был не косноязычный, но риторике специально не обучался. В результате расспроса выяснилось, что Худой на соломе — это тип, который на опушке между Неро и Ростовом совещался с острожными начальниками, а потом возглавил поход на татарскую сторону Волги.
— Ты это точно понял, или только кажется? — нажимал Смирной.
— Вот те крест, Михалыч! — могу проклятую грамоту подписать! Как тебя видел!
Смирной сказал: «ладно», велел ребятам стоять наготове и вернулся в гридницу. Там безвыходно кричали, воняло смоленой свининой и печным дымом. Худой сидел на соломе за спиной бледного Расстриги и что-то диктовал ему в ухо.
Федя подошел к Филимонову и сказал, чтоб сворачивал страсть господню, рассаживал всех по каморкам, а вон тех двух — поодиночке, в несмежные места.
— Ты побереги их, Ермилыч! Особенно Худого.
Когда узников расселили с полным удовольствием, — с водой, но без сухарей, лекарств и икон, — Филимонов, Смирной и Егор вышли наружу, где состоялось короткое совещание.
И вскоре в бывшей гриднице завертелась отчаянная драма.
Егор ворвался в пыточную с воплем: «Ату Антихриста!». В левой руке палача сиял серебряный крест.
Егор вышиб дверь в камеру Расстриги и, заслоняясь от него крестом, пошел на изумленного попа. Правая рука с растопыренными пальцами шарила в пустом воздухе. Так на пожаре спасатель ищет в дыму угорелое тело.
Наконец, Расстрига был ухвачен за шиворот. Егор взвыл невпопад какой-то библейской нелепицей и вырубил Расстригу крестом по темени.
«Ныне очищаючи...», — бормотал Егор, выволакивая тело в центр гридницы. Тут он оставил на мгновение свою жертву, подбросил в очаг соломы и дров. Огонь осветил дальнейший кошмар нервным, красным светом.
Егор стал медленно рвать на несчастном черные одежды. Каждый кусок брезгливо стряхивал с руки, поддевал пыточной кочергой и кидал в огонь.
Смирной подглядывал за происходящим в дверную щель и видел, что обитатели камер приникли к дверным решеткам и наблюдают в ужасе. Был среди любопытных и Худой. Никто из зрителей не крестился.
«Вот вам и крестовые! — думал Смирной. — Поди, и в Бога не слишком верят!».
Тем временем Егор ободрал Расстригу догола, сковал по рукам и ногам цепными кандалами, вылил на него ушат воды и кружку вина. Поп зашевелился.
— Теперь, гад, мы тебя спалим до тла! Наконец-то ты нам попался! Долго тебя христиане по всей земле ловили, а ты вот-он где! В Москву пожаловал!
Расстрига погрузился в новый обморок, — на этот раз от неопознанного ужаса. Егор выволок тело из помещения с деревянным грохотом и железным звоном. Вместо палача вошел подьячий и два бойца. Лицо Смирного было скорбным и возвышенным. Он молча пошел по кругу, открывая засовы камер. Когда круг замкнулся, Федор стал у входа и крикнул:
— Кто верит в Господа, на колени!
Заключенные попадали на пол в дверных проемах. Сел и Худой.
Смирной гордо поднял голову. Всем, даже последнему замухрышке, страдающему безвинно, стало ясно: это – витязь света. Он не уступит темным силам. Скорее сгорит.
Смирной выдержал паузу и загрохотал под низкими сводами:
— Страх Преисподней восстал из бездны! Не назову вам имени его, ибо сам смертен и грешен! Но имя его вы знаете!
Федор остановился перед зачуханным пареньком с разбитым лицом.
— Ты!..
Парень поплыл лицом и стал валиться вбок.
— ... отпускаешься во имя Господа!
Тут же Волчок и Никита выхватили парня из камеры и вышвырнули на волю.
— А вы, — Смирной повернулся к остальным, — трепещите! Среди вас – жертва, назначенная во спасение мира! Ибо вы, как никто близко, соприкоснулись с С..., — Смирной запнулся, перекрестился и вышел вон. Волчок и Никита пинками водворяли пленников по места. Получил по ребрам и Худой.
— Молись, брат! — шепнул ему Никита, — всех вас спалим в надежде на избавление!
Худой рухнул в свою солому, Никита ушел, Волчок еще раз пнул несчастного и добавил тихо:
— Крепись, брат! — Антихрист пойман. Но не этот полубес, а говорят, кто-то великий! Во дворце взяли. Молись в надежде, — и Волчок показал Худому железный крест из острожного сундука. Худой застыл в недоумении.
Ночь пришла лунная и звездная. Она заглядывала в узкие оконца камер и выворачивала душу заупокойной красотой. Небо и при хорошей жизни рассматривать нелегко, а из камеры смертников и вовсе грустно.
