Вот и Смирной с Иваном да Прохором целую неделю спорили до хрипоты. Но тут ударили в набат, — наконец-то в Москве что-то загорелось, спасительный адреналин брызнул дымным фонтаном, и решение пришло само собой. Чисто русское, наше решение: «А давайте-ка при укладке книг самое скучное положим на дно, а что получше — сверху. Приедем на место, еще переберем. Авось, само и отберется. Потом добавим светские и приказные книги, и все дела!».
На радостях было выпито вино местного завода. Оно было не столь вкусное, как у острожских сидельцев, но зато — наше, родное. К тому же и Успенский пост сошел на нет.
В конце совещания просили Глухова объединить книжный обоз со станочным, он подумал и довольно кивнул: «Получится!».
В полдень пятницы 1 сентября — в первый день нового 7073 года от Сотворения Мира — из Спасских ворот Кремля выехала вереница телег. Телеги увлекались в неведомый путь понурыми лошадками, запряженными попарно. Караван шел медленно, и хоть груз в телегах был прикрыт рогожей, внимательный обыватель легко читал содержимое кузовов по острым, правильным углам, выпиравшим сквозь ткань: «Гробы! Покойники!».
Народ крестился, провожал процессию молитвенным шепотом, шел по своим делам. Ничего удивительного в дюжине гробов не было. В конце августа по Москве полыхали пожары, дымило и в Кремле.
Телеги заехали в Печатный двор, где задержались для поправки осей. Дальше поехали веселее, если прибавка еще шести гробов могла добавить веселья.
В последней телеге лежали три тела, для которых гробов пока не нашлось. Бывшие печатные умельцы Васька, Ванька и Тимоха были сражены разговением после Успенского поста. Какой-то гад ползучий проник-таки сквозь стрелецкую стражу и выкатил жаждущим мастерам малый (четырехведерный) бочонок яблочного с селедочным ароматом. Так что, теперь неясно было, останутся ли мастера живы или нужно-таки прихватить запасные гробы.
При подъеме тел в телегу старший обозник, подьячий Глухов почесал затылок и решил заиконоспасских гробов впрок не брать: здесь оставались только каменные саркофаги, и Глухов опасался за выносливость лошадок. Мастеров погрузили без упаковки, благо путь их был недальний. Тела следовали по месту прописки — в кельи сиротского приюта при храме Николы Гостунского.
Скоро процессия исчезла в пыльном мареве Троицкой дороги, стременной караул оставил Печатный двор, и в наступившей ночи к огням догорающих московских пожаров добавился еще один, свежий огонек. Печатный двор полыхал до утра, и никто его не тушил. Москвичи опасались за свои собственные дома, а до казенного имущества у них руки не доходили.
Утром пошел слух, что здоровые силы московского общества покончили, наконец, с печатной заразой, и теперь на Руси книги будут только правильные, рукописные, а не еретические — «выбивные».
Государь Иван Васильевич горько сожалел об утрате «печатного устроения», переживал о потраченных деньгах и отданных книгах. Все вылетело в небеса с черным дымом. Печаль государя была искренней, потому что суетливые холопы Федька с Прошкой не удосужились известить монарха о своих замыслах и томили его неведеньем целую неделю. Наконец, Глухов прискакал из Александровки, все прояснилось, и начальник градской стражи, ответственный за пожаротушение, был отставлен от огненной казни.
С лета за Троицкой лаврой в Александровской слободе шло строительство. Рубили терема и палаты, обновляли старую церковь и мосты через Серу, ставили мощный частокол. Царь выбрал это место на Ростовской дороге 7 августа, в годовщину смерти царицы Насти, когда ездил к Троице помолиться о душе покойной. После молебна Иван в скорби поскакал, не разбирая пути, и заехал за Троицу на двадцать верст. Здесь ему показалось спокойно. Он как бы загородился Сергиевой обителью от страшной Москвы. В этом лесистом месте захотелось Ивану остаться схимником, с короной, без короны — не имеет значения.
Вернувшись, он занялся лихорадочным планированием, черчением и обычными нездоровыми фантазиями. Вскоре на карте возникла новая столица, были помечены дома новых русских бояр — все из псарей да мелких дворян, и свободного пространства на бумаге не осталось. Иван указал Смирному уголок для библиотеки в изгибе Александровского частокола, Федя съездил в Александровку и план царя забраковал.
— Негодное место для книг, государь.
— Чем же тебе моя воля неугодна?
— Книги нужно хранить в сухости, а там — речка, низина, запруда. Строить бы под землей, но нельзя — будет подтапливать. Строить на земле из камня — долго и дорого. Строить из дерева нельзя вовсе, — сгорит. Я отъезжал на полверсты к северу, нашел в лесу пещеристые скалы. Место сухое, чистое, безлюдное. От слободы протоптаны каменистые тропы — можно будет и по грязи добраться. В скалах полно дыр, нор, удобно устроить пещеры.
Царь согласно кивнул.
— Строй, рой, да не зарывайся.
