Но Рэйчел решила повременить: отчасти из-за записки, отчасти из-за самого Каллена. Ведь он нарочно оставил записку наверху и решил сохранить комнату в тайне, как просил Э. А. М. И ей хотелось понять, что именно она нашла, прежде чем раскрывать секрет кому-то еще.
Теперь она злилась на Каллена. У нее было столько вопросов, на которые она хотела получить ответы, а единственный человек, который мог эти ответы дать, умер. Это сводило с ума.
Тогда она стала искать ответы в самой комнате, в документах, спрятанных под круглой мраморной плитой, надеясь найти хотя бы расшифровку инициалов из записки. Ее написал не Джеймс Макдональд, построивший башню: его полное имя было Джеймс Коннор Макдональд, Д. К. М. Рэйчел хорошо знала эти инициалы, так как в традициях богатой аристократии того времени Джеймс покупал в типографии книжные блоки без обложки, а затем переплетал их по своему вкусу. Фирменный переплет Макдональда был из серо-голубой кожи с тиснеными позолоченными инициалами. Большинство старинных книг, содержавшихся в библиотеке, к моменту приезда Рэйчел на маяк были утеряны, но несколько штук Каллен сохранил. Нет, записку написал не Джеймс Макдональд.
Но он наверняка тоже знал об истинном назначении маяка – ведь он его построил, а значит, спроектировал и чердак. Оригинал архитектурного плана башни тоже хранился на чердаке: хрупкий бумажный свиток, один из многих, которые она достала из-под столешницы и разложила на белой мраморной плите. Впервые развернув один из больших свитков и осознав, что перед ней, она почувствовала дрожь в руках. Черные чернила, тонкой паутинкой расползавшиеся по странице, выцвели лишь чуть-чуть. Годы почти не тронули документ, несмотря на дату в нижнем углу.
При виде одних этих цифр по спине у Рэйчел забегали мурашки. Но потом она увидела под ними инициалы и похолодела.
Инициалы значились на всех планах маяка, которых здесь было множество. Насколько она могла судить, это было воплощение идеи – от первых набросков до финальных чертежей, которые использовались при строительстве. Последние местами смялись: их начертили на менее плотной бумаге, чем ранние эскизы. Кое-где виднелись отпечатки пальцев, и Рэйчел представила стоявших рядом бригадира и архитектора – как один из них указывает на какую-нибудь деталь на чертеже, описывающем причудливую конструкцию маяка. Много ли документов могли столь ясно рассказать историю о прошлом и дошли до нас в таком безупречном состоянии? Рэйчел обнаружила и тетради, исписанные тем же почерком с завитушками, и вскоре поняла, что помимо камеры-обскуры, для которой тоже имелись многочисленные чертежи с вариантами конструкции, в ее распоряжении оказалась настоящая сокровищница исторических сведений. Какой-нибудь ученый, чей кабинет спрятался в конце коридора пыльного музея, с радостью посвятил бы полжизни их изучению.
Каллен Макдональд не был дураком; к тому же он увлекался стариной. Если он знал, что находилось на чердаке, значит, осознавал и историческую ценность этих вещей.
– Столько лет борьбы и тревог, – произнесла Рэйчел вслух в маленькой пустой комнате. – Каллен, почему ты никому не рассказал?
Видимо, ответ на этот вопрос крылся в загадке самой комнаты и в записке с недвусмысленной просьбой хранить тайну. Но почему это место должно было остаться запертым и недоступным для посторонних глаз? Почему это было так важно? И кто написал записку? Судя по всему, этот Э. А. М. был архитектором башни, что само по себе удивительно, так как Каллен всегда говорил, что башню построил Джеймс Макдональд. Впрочем, он рассказывал эту историю кратко, торопливо и с ноткой осуждения. Не для того ли, чтобы отвлечь внимание слушателей от правды, которую знал, но был не вправе раскрывать?
Рэйчел задумалась, удастся ли ей раскрыть секрет башни за то короткое время, которым она располагала. Ответ наверняка находится здесь, в этом ворохе документов. Если она сможет рассказать Алану Кроссвику настоящую историю башни Джеймса Макдональда, это может оказаться полезным. Любой наследник захочет знать, что унаследовал. А если наследника не окажется и маяк выставят на торги, тем более важно знать его историю, какой бы она ни была.
Было уже поздно; солнце скрылось за горизонтом уже несколько часов назад. Иди сидела за верстаком, склонившись над деревянным блоком, над которым корпела несколько дней. Яркий холодный свет рабочей лампы освещал узкие бороздки и завитки, которые она вырезала на дереве со скоростью улитки. По комнате растекался бархатистый голос Мадди Уотерса. Свечи, расставленные на столах по периметру комнаты, коптили. Их пламени уже не хватало, чтобы освещать рабочий стол, – с возрастом зрение у нее ухудшилось. Но они подсвечивали углы мастерской и отделяли ее от внешнего мира; с ними Иди забывала обо всем, кроме лежавшего перед ней куска дерева и образа в голове, который нужно было перенести на гравюру.
