Фрэнки разлепила глаза и, к своему изумлению, обнаружила, что лежит в постели Санни. Голая. Свет просачивался сквозь шторы, и у нее пульсировала голова. Потом к ней все вернулось как ошеломительно яркая вспышка. Пьяный спор, рисунок,
– Санни, – неуверенно окликнула она.
Ответа не последовало.
Она выбралась из постели и натянула одну из футболок Санни. «Все это слишком знакомо. До боли в сердце». Она прокралась в ванную, ступая босыми ногами по холодной плитке, и осторожно открыла дверь. Пусто. Осмотрела кухню, гостиную, кабинет. Санни не нашелся.
– Санни, – снова позвала она; в голове стучало, глаза все еще открывались только наполовину.
Она нашла свой телефон на полу у входной двери и включила. Ее поприветствовало одно сообщение от Санни, написанное час назад.
Санни Дэй: Черт, Фрэнки. Нельзя так делать. Нельзя приходить ко мне посреди ночи и делать вид, что ничего не случилось. Между нами все кончено, Фрэнки. Все кончено раз и навсегда, и прошлой ночью мне не следовало делать ничего, что могло бы заставить тебя считать иначе. Пожалуйста, перестань мне звонить. Я ушел до конца дня. Закрой за собой дверь.
Фрэнки вдохнула и выдохнула, на глаза навернулись жгучие слезы. Она стиснула телефон, швырнула его в другой конец комнаты и оглушительно, душераздирающе закричала.
Фрэнки двигалась на автопилоте. Прошло всего несколько часов с тех пор, как она пристыженно покинула дом Санни, и она чувствовала себя опустошенной. Она порылась в сумке, вынула проездной и запрыгнула в подошедший трамвай. Там она добрела до пустого сиденья и свалилась на него, едва замечая происходящее вокруг. Темное, зловещее облако нависло над ней, и она не могла избавиться от всеобъемлющего чувства потери. Слив эмоций в последний пост в блоге принес только временное облегчение. Фрэнки настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила потрепанный томик «Все еще Элис», одиноко лежавший на сиденье рядом с ней. Если бы заметила, то могла бы взять его в руки, пролистать и увидеть свой почерк на седьмой странице с конца. Несколько недель назад такое совпадение привело бы ее в восторг, но теперь все, что она чувствовала, когда садилась в общественный транспорт, – это эхо недавней цепочки плохих решений.
Фрэнки ехала навестить Кэт и малыша Джина Су. На следующий день Кэт должны были выписать из больницы, и она настояла на том, чтобы Фрэнки сделала перерыв в работе заместителя управляющего книжным и посмотрела на процедуру купания ребенка, которую в последний раз перед выпиской покажет акушерка.
– Раз ты крестная, то должна знать основы ухода за ребенком, – сказала ей Кэт по телефону. – Урок первый: знать, когда мамочке нужно побыть одной.
В последние несколько дней Кэт вела себе еще более неровно, чем обычно; то сплошные восторги и улыбки, то комок слез. Клод безостановочно писал Фрэнки сообщения, спрашивая, что ему делать, чтобы поддержать свою буйную жену. Он хотел только одного: чтобы Кэт и ребенок были здоровы и счастливы. Похоже, отцовство пробудило в нем новое тепло и своего рода очаровательную неуверенность. Чем эмоциональнее становилась Кэт, тем больше Клод сомневался в себе. Обычно Клод обожал эксцентричные перемены настроения Кэт и ее одержимость то одним, то другим, но теперь, когда в их жизни появился еще один человек, за которого он отвечал, он жаждал спрятать свою новую семью в коконе из вязальной пряжи. Оказавшись в абсолютно непривычной ситуации, он подвергал сомнению даже совершенно очевидные предположения. Фрэнки пыталась успокоить его, убеждая, что он отлично справляется и что все это – просто результат послеродовых перепадов гормонов. Она посоветовала ему помогать постоянными поставками кофе и мягкого сыра, а также поддерживать Кэт во время исключительно сложной и болезненной дефекации. Фрэнки надеялась, что, оказавшись дома, Кэт успокоится, но боялась, что причина переживаний подруги была куда серьезнее, чем гормональный дисбаланс.
