Это значит, что, если в библиотеке бывал сам бургомистр, он, конечно, видел и печенье. И наверное, спросил, для чего оно тут. Или – как только Лизель это подумала, ее затопила какая-то странная радость – может, это была вовсе не библиотека бургомистра, а ее библиотека. Ильзы Герман.
Девочка не понимала, отчего это важно, но ей понравилось, что комната, полная книг, принадлежит бургомистровой жене. Ведь эта женщина и привела сюда Лизель в первый раз, впервые открыла ей – причем буквально – окно. Вот так много лучше. Так все сходится.
И прежде чем двинуться с места, Лизель, ставя все на место, спросила:
– Это ваша комната, правда?
Жена бургомистра подобралась.
– Когда-то мы читали здесь с сыном. А потом…
Лизель потрогала рукой воздух у себя за спиной. Увидела мальчика и его мать, которые читают на полу, и малыш тычет пальцем в картинки и слова. Потом она увидела войну под окном.
– Я знаю.
Снаружи вошло восклицание.
– Что ты сказала?
Лизель резким шепотом ответила через плечо:
– Молчи, свинух, и следи за улицей. – А Ильзе Герман она плавно протянула другие слова. – Так, значит, все эти книги…
– В основном – мои. Некоторые – мужа, некоторые были сына, как ты знаешь.
Теперь смущение возникло со стороны Лизель. У нее вспыхнули щеки.
– Я всегда думала, что это комната бургомистра.
– Почему? – Женщина как будто удивилась.
Лизель заметила, что на носках тапочек у нее тоже свастики.
– Ну, он же бургомистр. Я думала, он много читает.
Женщина сунула руки в карманы халата.
– В последнее время эта комната полезнее всего была для тебя.
– Вы читали вот это? – Лизель протянула «Последнего человеческого чужака».
Женщина присмотрелась к заглавию.
– Читала, да.
– Интересно?
– Ничего.
Лизель не терпелось сбежать, но вместе с тем она понимала, что, как никогда, должна задержаться. Открыла рот, но доступных и слишком быстрых слов было слишком много. Раз за разом девочка пробовала ухватить какое-нибудь, но бургомистрова жена взяла инициативу на себя.
Она увидела за окном лицо Руди, а точнее – его пламенные волосы.
– Наверное, тебе пора, – сказала она. – Он тебя заждался.
По пути домой они ели.
– Там точно ничего больше не было? – спросил Руди. – Поди было.
– Нам и с этим уже повезло. – Лизель внимательно посмотрела на подарок в руках у Руди. – Скажи честно. Ел, пока я была там?
Руди возмутился:
– Эй, это же ты вор тут, а не я.
– Не бреши, свинух, у тебя сахар на губе.
В панике Руди перехватил блюдо одной рукой, а другой испуганно отер губы.
– Ни одного не съел, клянусь.
Половина печенья исчезла еще до того, как вышли на мост, а остатком они поделились на Химмель-штрассе с Томми Мюллером.
Когда всё доели, остался только один вопрос, и его задал Руди.
– Что будем делать с этим чертовым блюдом?
Примерно в то же время, когда Руди с Лизель ели печенье, в городке недалеко от Эссена играли в карты свободные от дежурства солдаты ЛСЕ. Они только что вернулись из длительной поездки в Штутгарт и теперь играли на сигареты. Райнхольду Цукеру не везло.
– Клянусь, он мухлюет, – бормотал он. Солдаты сидели в сарае, который служил им казармой, и Ганс Хуберман только что выиграл третий кон подряд. Цукер с досады швырнул карты на стол и запустил в сальные волосы трезубец грязных ногтей.
В отличие от молодого человека по левую руку, Ганс Хуберман не злорадствовал, выигрывая. Он даже великодушно вернул всем товарищам по одной сигарете и поднес огня. Предложение приняли все, кроме Цукера. Тот схватил подношение и швырнул обратно в середину перевернутого ящика.
– Не надо мне твоих подачек, старик. – Встал и вышел.
– Что это с ним? – спросил сержант, но никто не потрудился ответить. Райнхольд Цукер был просто двадцатичетырехлетним мальчишкой, которому, хоть тресни, не везло в карты.
Не проиграй Цукер своих сигарет Гансу Хуберману, он не стал бы презирать Ганса. А не презирай он его, не занял бы место Хубермана в грузовике через несколько недель на вполне безобидной дороге.
Одно место, двое мужчин, короткий спор и я.
Убиться легче, как люди гибнут.
В середине января 1943 года Химмель-штрассе была сама собой – темным и унылым коридором. Лизель закрыла калитку, дошла до дверей фрау Хольцапфель и постучала. Открывший ее удивил.
Сначала Лизель подумала, что это сын фрау, но мужчина не походил ни на одного из двух братьев на фотографиях в рамке у двери. К тому же он выглядел слишком старым, хотя сказать трудно. Щеки его пестрила щетина, а глаза словно кричали от боли. Из рукава шинели спадала забинтованная рука, и сквозь повязку проступали кровавые вишни.
