И снова я предлагаю вам взглянуть на конец света. Наверное, чтобы смягчить удар, который вам предстоит, а может, чтобы
Небо капало.
Будто кран, который ребенок старался открыть изо всех сил, но не получилось. Сначала капли были холодными. Они упали мне на руки, когда я стоял у лавки фрау Диллер.
Я услышал их над собой.
Посмотрел сквозь плотные тучи и увидел жестяные самолетики. Я видел, как у них раскрываются животы и оттуда нехотя вываливаются бомбы. Конечно, они сбились с цели. Они часто сбивались.
*** МАЛЕНЬКАЯ ГРУСТНАЯ НАДЕЖДА ***
Никто не хотел бомбить Химмель-штрассе.
Никто не станет бомбить место, названное
в честь рая, правда? Правда же?
Бомбы снизошли, и вскоре тучи спеклись, а холодные дождевые капли стали пеплом. На землю посыпались горячие снежинки.
В общем, Химмель-штрассе сровняли с землей.
Дома разбрызгались с одной стороны дороги на другую. Фюрер значительно глядел с поверженного и разбитого портрета на расколотом полу. И все же улыбался – в этой своей серьезной манере. Он знал такое, чего не знали все мы. Но я тоже знал кое-что, чего не знал
Спал Руди Штайнер. Спали Мама и Папа. Фрау Хольцапфель, фрау Диллер. Томми Мюллер. Все спали. Все умирали.
Выжил только один человек.
Она уцелела, потому что сидела в подвале, перечитывая историю своей жизни, проверяя ошибки. Прежде этот подвал сочли недостаточно глубоким, но в ту ночь 7 октября 1943 года он сгодился. Обломки ядрами валились вниз, и через несколько часов, когда в Молькинге установилась чужая и растрепанная тишина, местный патруль ЛСЕ что-то услыхал. Эхо. Там, внизу, где-то под землей, девочка стучала карандашом по банке из-под краски.
Они замерли, склонившись ухом к земле, и снова услышав, принялись копать.
*** ПРЕДМЕТЫ, ПЕРЕДАВАЕМЫЕ ИЗ РУК В РУКИ ***
Цементные глыбы и черепица.
Кусок стены с нарисованным капающим солнцем.
Жалкого вида аккордеон,
выглядывающий из проеденного футляра.
Они отбрасывали все это вверх.
Убрали еще кусок разваленной стены, и один увидал волосы книжной воришки.
У этого мужчины был такой замечательный смех. Он принимал новорожденного ребенка.
– Не могу поверить – она жива!
В суетливом галдеже было так много радости, но я не мог разделить их воодушевление.
Чуть раньше я нес на одной руке ее Папу и Маму – на другой. Обе души были такими мягкими.
Их тела были выложены чуть подальше, вместе с остальными. Папины милые серебряные глаза уже тронула ржа, а Мамины картонные губы застыли приоткрытыми, скорее всего – в форме незавершенного храпа. Как богохульствуют все немцы – Езус, Мария и Йозеф.
Спасительные руки вынули Лизель из ямы и отрясли крошки битого камня с ее одежды.
– Девушка, – сказали ей, – сирены запоздали. Что вы делали в подвале? Откуда вы знали?
Никто не заметил, что девочка еще сжимала в руках книгу. В ответ она завизжала. Оглушительный визг живого.
– Папа!
И еще раз. Ее лицо смялось, и она сорвалась на еще более высокую и паническую ноту.
– Папа,
Девочку выпустили – она кричала, плакала и выла. Если ее и ранило, она еще этого не знала, потому что вырывалась, звала, искала и снова выла.
Она все еще стискивала в руках книгу.
Отчаянно цеплялась за слова, которые спасли ей жизнь.
98-й ДЕНЬ
Первые девяносто семь дней после возвращения Ганса Хубермана домой в апреле 1943 все было хорошо. У него было много случаев загрустить от мысли о том, что его сын воюет в Сталинграде, но он надеялся, что какая-то часть его везения передалась и сыну.
В третий вечер по возвращении Папа играл на кухне на аккордеоне. Уговор есть уговор. У них были музыка, суп и анекдоты – и смех четырнадцатилетней девочки.
– Свинюха, – одернула ее Мама. – Прекрати так гоготать. Не такие уж смешные у него анекдоты. Да и сальные к тому же.
Через неделю Ганс вернулся на службу и ежедневно ездил в город в какую-то военную контору. Он говорил, что там отлично кормят и снабжают куревом, а иногда приносил домой то пару булочек, то немного джема. Совсем как в старые добрые времена. Несильный авианалет в мае. Редкий «хайльгитлер» тут и там, и все хорошо.
До девяносто восьмого дня.
*** МАЛЕНЬКОЕ ЗАМЕЧАНИЕ ***
ОДНОЙ СТАРУХИ
На Мюнхен-штрассе она сказала:
– Езус, Мария и Йозеф, хоть бы их не водили здесь.
Эти бедные евреи, им так не повезло.
Это плохой знак.
Всякий раз, как вижу их,
понимаю, что мы погибнем.
