Лизель разрывалась между досадой и изумлением. В кои-то веки ей отчаянно хотелось получить «варчен», и не было возможности!
– Это я виновата.
– Нет, не ты, – сказала Мама – и даже встала и погладила Лизель по сальным немытым волосам. – Я знаю, ты бы так не сказала.
– Я сказала!
– Ладно, сказала.
Выходя из кухни, Лизель услышала, как деревянные ложки брякнули обратно в железную банку. А когда она дошла до своей комнаты, все ложки до единой, вместе с банкой, полетели на пол.
Позже Лизель спустилась в подвал, где Макс Ванденбург стоял в темноте и, вероятнее всего, боксировал с фюрером.
– Макс? – Затеплился свет – красной монетой, поплывшей в углу. – Можешь научить меня отжиматься?
Макс показал и, помогая, несколько раз придержал ее торс, но, несмотря на хилый вид, Лизель была сильной и неплохо управлялась с весом своего тела. Она не считала, сколько раз отжалась в тот вечер в мерцании подвала, но мышцы у нее болели после этого несколько дней. Она не остановилась, даже когда Макс сказал, что уже, наверное, хватит с избытком.
Перед сном Лизель с Папой читали, и Папа заметил, что с девочкой что-то не так. Впервые за целый месяц он остался посидеть с ней, и, пусть немного, это утешило Лизель. Ганс Хуберман каким-то образом всегда знал, что сказать, когда остаться, а когда оставить девочку в покое. Может быть, Лизель была тем единственным, в чем Ганс был настоящим знатоком.
– Что – стирка? – спросил он.
Лизель помотала головой.
Папа не брился несколько дней и каждые две-три минуты потирал колючую щетину. Его серебряные глаза были спокойными и плоскими, чуть теплыми – как всегда, если дело касалось Лизель.
Чтение сошло на нет, Папа заснул. Лишь тогда Лизель заговорила о том, что хотела сказать все это время.
– Папа, – прошептала она, – кажется, я попаду в ад. Ее ногам было тепло. Коленям – холодно.
Она вспомнила те ночи, когда мочила постель, а Папа стирал простыни и рисовал ей буквы. Сейчас его дыхание скользнуло над одеялом, и Лизель поцеловала его колючую щеку.
– Тебе надо побриться, – сказала она.
– Ты не попадешь в ад, – ответил Папа.
Несколько мгновений Лизель смотрела на его лицо. Потом легла, привалилась к Папе, и они вместе заснули – глубоко под Мюнхеном, но где-то на седьмой грани игрального кубика Германии.
ЮНОСТЬ РУДИ
В конце концов ей пришлось дать ему, что просил.
Он знал, как взяться за дело.
*** ПОРТРЕТ РУДИ ШТАЙНЕРА: ***
ИЮЛЬ 1941 г.
Струйки грязи стискивают лицо.
Галстук как маятник, давно умерший в часах.
Лимонно-фонарные волосы растрепаны,
а на лице грустная, нелепая улыбка.
Он стоял в нескольких метрах от крыльца и говорил чрезвычайно убежденно, чрезвычайно радостно.
– Alles ist Scheisse, – объявил он.
Все – дерьмо.
В первое полугодие 1941-го, пока Лизель занималась укрыванием Макса Ванденбурга, кражей газет и отчитыванием бургомистерских жен, Руди претерпевал собственную новую жизнь – в Гитлерюгенде. С начала февраля он стал возвращаться с отрядных собраний в гораздо худшем виде, чем уходил на них. Во множестве таких возвращений бок о бок с ним шагал Томми Мюллер – в таком же состоянии. Неприятность сводилась к трем компонентам.
*** ТРЕХЪЯРУСНАЯ НЕПРИЯТНОСТЬ ***
1. Уши Томми Мюллера.
2. Франц Дойчер – бешеный вожатый.
3. Неспособность Руди не лезть куда не просят.
Если бы только шесть лет назад, в один из самых холодных в истории Молькинга дней Томми Мюллер не потерялся на семь часов! Его ушная инфекция и поврежденные нервы по-прежнему ломали маршевый порядок Гитлерюгенда, а в этом, могу вас заверить, не было ничего хорошего.
Поначалу скольжение под уклон набирало ход постепенно, но от месяца к месяцу Томми последовательно навлекал на себя гнев вожатых – особенно на занятиях по строевой подготовке. Помните день рождения Гитлера в прошлом году? Какое-то время инфекция Томми обострялась. Дошло до того, что он вообще слышал с большим трудом. Не разбирал команд, которые выкрикивали отряду, когда все маршировали в колоннах. И неважно, в зале или на улице, в снегу, в грязи или в щелях дождя.
Целью было, чтобы все остановились одновременно.
– Один щелчок! – говорили им. – Вот что хочет слышать фюрер. Все вместе. Все как один!
И тут Томми.
Мне кажется, хуже было с левым ухом. Из двух оно причиняло больше всего неприятностей, и когда резкий крик «Стой!» орошал слух остальных, Томми рассеянно и комично шагал дальше. В мгновение ока он умел превратить шагающую шеренгу в месиво.
В одну субботу, в начале июля, в три тридцать с минутами, после череды проваленных из-за Томми Мюллера попыток маршировки, Франц Дойчер (образцовое имя для образцового юного фашиста) окончательно вышел из себя.
– Мюллер, du Affe! – Густые светлые волосы массировали голову Франца, а слова дергали Томми за лицо. – Обезьяна, ты что – ненормальный?
