Кнок. Это карта прогресса медицины. Каждая красная точка обозначает постоянного больного. Еще месяц тому назад вы увидели бы на этом месте огромное серое пятно: пятно Шабриер.
Доктор. Что такое?
Кнок. Ну да, по имени деревни, находящейся в его центре. За последние недели мои главные усилия были направлены в эту сторону. Сейчас пятно не исчезло, но оно раздроблено. Не правда ли? Оно едва заметно.
Доктор. Если бы я даже хотел, дорогой коллега, я бы не мог скрыть своего изумления. Я не смею сомневаться в ваших результатах: они со всех сторон подтверждаются. Вы — замечательный человек. Другие, быть может, не сказали бы вам этого прямо, но подумали бы. Иначе они не были бы врачами. Но позвольте задать вам один откровенный вопрос.
Кнок. Пожалуйста.
Доктор. Если бы я владел вашим методом в таком же совершенстве, как вы… Если бы мне оставалось лишь применить его на практике…
Кнок. Я вас слушаю.
Доктор. Не удержало ли бы меня что-нибудь от этого?
Кнок. Мне кажется, вы сами должны ответить.
Доктор. Заметьте, что я ничего не утверждаю. Я лишь слегка затрагиваю один чрезвычайно деликатный пункт.
Кнок. Я хотел бы, чтобы вы высказались яснее.
Доктор. Вы скажете, что я ударяюсь в ригоризм и рассекаю тончайший волосок. Но скажите, не подчинены ли при вашем методе интересы больного до некоторой степени интересам врача.
Кнок. Доктор Парпале, вы забываете, что существуют интересы, высшие по отношению к обоим вами названным.
Доктор. Какие же?
Кнок. Интересы медицины. Лишь они одни занимают меня.
Доктор. Так, так.
Кнок. Вы даете мне кантон, населенный несколькими тысячами людей нейтральных, не определившихся. Моя задача состоит в том, чтобы заставить их определиться, приобщить их к медицинскому существованию. Я укладываю их в постель и смотрю, что может выйти из каждого: артериосклеротик, туберкулезный, нервно больной — что угодно, но только что-нибудь, черт возьми, что-нибудь ясное. Ничто меня так не раздражает, как это состояние ни рыбы ни мяса, которое вы зовете здоровьем.
Доктор. Но не можете же вы уложить целый кантон в постель!
Кнок, вытирает руки полотенцем. Об этом еще можно поспорить. Я знаю случай, когда пять членов одной семьи, одновременно больные и одновременно уложенные в постель, превосходно выпутывались из положения. Ваше возражение напоминает мне наших знаменитых экономистов, которые уверяли, что большая современная война не может длиться дольше шести недель. Истина в том, что нам всем не хватает смелости, что никто из нас, даже я сам, не решится пойти до конца и уложить в постель население целой области, чтобы посмотреть, что выйдет. Но я готов уступить вам. Допустим, что здоровые люди нужны, хотя бы для того, чтобы ухаживать за другими или составлять в тылу активных больных нечто вроде резерва. Чего я не терплю, так это когда здоровье принимает вызывающий вид, ибо согласитесь, что это уже слишком. Мы закрываем глаза в некоторых случаях, мы оставляем некоторому числу лиц их маску благоденствия. Но когда они после этого начинают чваниться и нагло ухмыляться, тогда я начинаю сердиться. Так было с г-ном Рафаленсом.
Доктор. Как, с колоссом, который хвалился тем, что носит свою тещу на вытянутых руках?
Кнок. Да. Он дразнил меня в продолжение почти трех месяцев. Но сейчас он готов.
Доктор. Что?
Кнок. Он лежит в постели. От его хвастовства начало ослабевать медицинское настроение населения.
Доктор. Я все же вижу одно большое затруднение.
Кнок. Какое?
Доктор. Вы думаете только о медицине… А как с остальным? Не опасаетесь ли вы, что такое широкое применение вашего метода может несколько понизить другие виды общественной деятельности, из которых некоторые все же представляют интерес?..
Кнок. Меня это не касается. Мое дело — медицина.
Доктор. Правда, инженер, строящий железную дорогу, не спрашивает мнения деревенского врача.
