— Итак, вот лучшее доказательство, что народ малороссийский и украинский не хочет быть заодно с нами и верен царю, — сказал Забелла. — Не испытав броду, не суйся в воду.
— А у меня на уме всё гетман, — примолвил Жураковский. — Господи, поля твоя, до чего он дожил! Выл царьком, а теперь попал в обозные...
Забелла захохотал. Орлик сурово посмотрел на него, но не промолвил слова. Во всё время он сидел в углу палатки, наморщив чело и насупив брови, слушал, но казался бесчувственным.
— Да, правда, не много чести нажили мы здесь, — примолвил Покотило. — Эти проклятые шведы смотрят на нас, как на своих холопей, и я не забуду, что мне сказал недавно шведский капитан, когда я упрекнул его, что он не снял шляпы перед гетманом. Любят измену, но не уважают изменников, отвечал мне швед...
— Кто осмеливается говорить об измене! — воскликнул Орлик грозным голосом, быстро вскочив с места и поглядывая на всех гневно.
— Шведы!.. — отвечал Покотило с лукавою улыбкой.
В сию минуту вбежал казак и позвал Орлика к гетману Он вышел, бросив грозный взгляд на целое собрание.
Убедясь в непоколебимой верности народа малороссийского к русскому царю и не доверяя счастью Карла XII, Орлик потерял надежду на успех замыслов Мазепы и с тех пор сделался угрюм и задумчив. Тайная грусть снедала его. Он не нарушал уважения и подчинённости к гетману, но уже не верил словам его, как прорицаниям. Мазепа ласкал его по-прежнему, но замечал в нём перемену, не доверял ему и даже подозревал в намерении оставить его и перейти на сторону русского царя.
Когда Орлик вошёл в палатку, Мазепа сидел за своим письменным столиком.
— Садись, любезный Филипп! — сказал Мазепа, указывая на складной стул, стоявший возле стола.
Орлик сел, не промолвив слова.
— Надобно, чтоб ты выбрал человек десять надёжных казаков, — сказал Мазепа. — Вот я сочинил универсал, который надобно переписать и разбросать по городам… Я прочту тебе...
Орлик горько улыбнулся.
— Я знаю, что вы не напишете дурно, — отвечал он, — да что пользы в этих универсалах! Ведь мы более сотни универсалов, различного содержания, пустили в ход, и никого не убедили пристать к нам! Только напрасно подвергнем опасности рассыльщиков наших или, что ещё хуже, дадим им случай бежать от нас... Нас и так весьма немного!..
Мазепа положил на стол бумагу, которую держал в руке, посмотрел пристально на Орлика, покачал головою, нахмурил брови и не отвечал ни слова.
Несколько минут продолжалось молчание.
— Орлик, ты не тот, что был прежде! — сказал Мазепа, смотря пристально на него.
Орлик молчал и потупил глаза.
— Ты не тот, что был прежде, — примолвил Мазепа, — ты забыл, Филипп, мою отеческую любовь к тебе, мою дружбу, мою доверенность... мои попечения о твоей юности, о твоём возвышении...
— Я ничего не забыл, — отвечал Орлик поспешно, — и предан вам по-прежнему...
— Ты предан мне по-прежнему! Верю! — сказал Мазепа, горько улыбнувшись, — но если ты не изменился в чувствах ко мне, то отчего же ты переменился в речах, в поступках, даже в нраве? Ужели и ты упал духом?..
— Признаюсь, пане гетмане, что я не могу утишить голоса, вопиющего из глубины души моей!.. Этот голос беспрестанно твердит мне, что мы погубили себя и отечество...
— Этот голос есть глагол малодушия, отголосок себялюбия, — возразил Мазепа.
— Не упрекайте меня, ясневельможный гетмане, в малодушии! Не один я упал духом. Послушали бы вы, что говорят наши старшины, что толкуют казаки! С потерею надежды все мы лишились прежнего нашего могущества... Все поколебались!..
— А я остался твёрд и непоколебим, — сказал Мазепа, подняв голову и перевалившись в креслах, посмотрев на Орлика гордо и погладив усы свои.
