Наталия стояла неподвижно; глаза её были красны, но в них не видно было слёз, и в чертах лица её заметно было какое-то отчаянное хладнокровие. Она пристально смотрела на бесчувственного Огневика и не отвечала Мазепе.
Вдруг Огневик открыл глаза и вздохнул. Наталия мгновенно вырвалась из рук Мазепы, бросилась снова к Огневику, стала пред ним на колени, взяла его за руки и с трепетом смотрела ему в лицо, как будто желая уловить первый взгляд его.
— Богдан, милый Богдан! — сказала она нежно. — Взгляни на меня! Это я... твоя Наталия! Они не убьют тебя!..
Этот голос проник до сердца Огневика и возбудил в нём угасающую жизнь. Он пришёл в чувство и, устремив Взор на Наталью, пожал ей руку.
— Теперь смерть будет мне сладка, — сказал он слабым голосом, — я видел тебя... Пусть они убьют меня... Смерть лучше разлуки!..
— Они не разлучат нас, — сказала Наталия, — мы умрём вместе, если не можем жить друг без друга. Богдан! С этой минуты мы неразлучны!..
Каждое нежное слово, каждая ласка Натальи, обращаемые к Огневику, уязвляли сердце Мазепы. Он молчал и смотрел на любовников, как смотрит змей из железной клетки на недосягаемую добычу. Страшно было взглянуть на гетмана! Посинелые губы его и навислые брови судорожно шевелились; на бледном лице мгновенно показывался румянец и снова исчезал; глаза пылали. Между тем пришёл патер Заленский со склянками и перевязками и, не говоря ни слова, стал натирать и перевязывать Огневика.
— Наталья! — сказал наконец Мазепа. — Тебе неприлично быть здесь. Ступай в свои комнаты, я велю перенесть твоего друга в верхнее жильё, и ты сама станешь ухаживать за ним.
Наталья оглянулась и смотрела на Мазепу с удивлением, как будто не доверяя своему слуху.
— Ты позволишь мне ухаживать за ним? Ты не запрёшь его в темницу? О мой благодетель, мой отец! — воскликнула она и бросилась к ногам гетмана.
Мазепа поднял её, поцеловал в голову и сказал нежно:
— Не обвиняй меня в жестокости противу него, Наталья! Я почитал его врагом моим, убийцею и должен был употребить обыкновенные судебные меры для исследования истины. Бог свидетель, что я с горестью в сердце исполнял сей тяжкий долг судьи! Но теперь, когда я знаю, зачем он вошёл скрытно в дом мой; когда я вижу, что ты любишь его... он более не враг мой! Напротив, он мне столь же дорог, как собственное детище. Наталья! Счастье твоё есть моё собственное благополучие, и я всем готов жертвовать, чтоб осушить твои слёзы. Ты худо знаешь меня, Наталия, если думаешь, что я стану противиться твоему счастью, будучи убеждён, что оно состоит в любви, в союзе с ним! Я человек простодушный и откровенный в дружбе и во вражде. Верь мне и успокойся! С этой поры он поступает в семью мою!..
Наталья рыдала и, улыбаясь сквозь слёзы, целовала руки Мазепы, обнимала его колени, была вне себя от радости.
— Отнесите его бережно в мои комнаты, — сказал гетман Кондаченке, и он с Быевским и татарином понесли больного на плаще. Наталия шла рядом, поддерживая его голову.
Во всё это время Орлик не трогался с места и стоял как окаменелый. Он знал, кто такова Наталия: знал, с каким намерением гетман велел привезти её из Варшавы, и потому думал, что, открыв любовную связь её с человеком, которого он почитал не более как разбойником из мятежной шайки Палея, гетман без отлагательства, своеручно убьёт дерзкого обольстителя. Непостижимая слабость характера, оказанная Мазепою в сию решительную минуту, удивляла Орлика, и он едва верил собственным чувствам. Но один взгляд Мазепы вывел его из недоуменья. Когда вы несли Огневика из погреба и когда Наталия удалилась, Мазепа обратился к Орлику, взглянул на него весело и простодушно улыбнулся. Орлик совершенно знал Мазепу: это была улыбка торжества и самодовольствия, и потому Орлик догадался, что Мазепа составил какой-нибудь замысел, которого успех верен и соответствен его пользе. Орлик успокоился.
— Подай мне руку, верный мой Орлик! — сказал Мазепа. — И проводи меня в мою светлицу. Мне нужно успокоение. А ты, почтенный друг мой! — примолвил он, обращаясь к иезуиту. — Приложи попечение о здоровье твоего прежнего ученика. Жизнь его мне драгоценна. Клянусь тебе, что она мне драгоценнее, чем смерть десятерых врагов. Прошу тебя также, успокой Наталию и уверь её, что я не стану противиться их любви... Завтра мы поговорим об этом подробнее.
Вошед в свою почивальню, Мазепа послал немедленно татарина за Марьей Ивановной Ломтиковской и остался наедине с Орликом.
Мазепа бросился на софу, вздохнул и, покачав головою, сказал:
— Ну что ты думаешь об этом, Орлик?
— Всё, что я видел и слышал, кажется мне непонятным, непостижимым, чудесным!