– То, о чем намеревался сообщить мне дед, не предназначалось для чужих глаз. Даже для глаз полицейских. Как бы странно это ни звучало, думаю, он хотел, чтобы я оказалась у «Моны Лизы» раньше других.
– Я пойду с вами.
– Нет! Мы ведь не знаем, когда в Большую галерею нагрянут полицейские. Вам надо спешить. Увидимся в посольстве, мистер Лэнгдон.
Он поморщился и твердо заявил:
– Только при одном условии.
Софи удивленно подняла на него взгляд.
– При каком?
– Вы перестанете называть меня мистером Лэнгдоном.
Она заметила, как слегка искривились в улыбке уголки его губ, и улыбнулась в ответ.
– Удачи, Роберт!
Когда он оказался на нижней ступеньке лестницы, в нос ему ударил характерный запах льняного масла и гипса. Впереди светящаяся стрела с надписью «SORTIE/ВЫХОД» указывала в конец длинного коридора. Виртуозные анаграммы Соньера не выходили у Лэнгдона из головы, и его мучило любопытство: что же найдет Софи на «Моне Лизе»… если там вообще что-то есть. Она, казалось, не сомневалась в последнем желании деда – он хотел, чтобы внучка снова подошла к знаменитому полотну. Похоже на правду. Но Лэнгдону не давал покоя еще один вопрос.
Соньер написал на полу его имя и велел внучке его отыскать. Зачем? Только для того, чтобы помочь расшифровать анаграмму? Не похоже. У Соньера не было оснований считать, что он знаток анаграмм.
Лэнгдон в этом больше не сомневался, но не мог не удивляться пробелу в логике действий Соньера.
Вдруг он остановился от удивления как вкопанный и, поспешно выхватив из кармана лист с компьютерной распечаткой, уставился на последнюю строку послания.
Он не сводил взгляда с первых двух букв.
В этот миг смысл символики Соньера стал ему ясен, словно кто-то навел резкость. Ударом грома обрушились собственные приобретенные за долгую карьеру познания в истории и символике. И все, что совершил Соньер в этот вечер, сделалось совершенно понятным.
Мысли роились у него в голове, пока он пытался вникнуть в смысл того, что только что ему открылось. Лэнгдон повернулся и понесся обратно – туда, откуда только что пришел.
Он понимал, что это больше не имеет значения, и без колебаний бежал вверх по лестнице.
Софи, затаив дыхание, подошла к большим деревянным дверям зала, где висела «Мона Лиза». Но прежде чем войти, заглянула в коридор, где ярдах в двадцати под фонарем по-прежнему лежало тело ее деда.
Ее охватило мучительное раскаяние, глубокая грусть была окрашена чувством вины. Прошедшие десять лет Соньер пытался достучаться до нее, но она не распечатывала ни писем, ни пакетов, которые он ей присылал.
И вот дед умер и говорил с ней из вечности.
Софи толкнула массивные двери, и перед ней открылся проход. Она на мгновение задержалась на пороге и обвела взглядом большой четырехугольный зал. Он, как и другие помещения Лувра в этот час, был залит мягким красным светом.
Еще не войдя в зал, Софи вспомнила, что у нее с собой не было ультрафиолетового фонаря. Если здесь и есть какая-то надпись, Соньер почти наверняка сделал ее водяными знаками.
Она глубоко вздохнула и, набравшись смелости, поспешила к ярко освещенному месту преступления. Не в силах смотреть на тело деда, стала копаться в полицейских инструментах. Нашла фонарик в виде ручки, сунула его в карман свитера и поспешила обратно по коридору. Внезапно в красноватом сиянии появилась чья-то призрачная фигура. Софи отпрянула.
– Вот вы где. – Тишину галереи прорезал хриплый шепот Лэнгдона, и он сам материализовался из темноты.
Софи вздохнула с облегчением, но тут же спохватилась.
– Роберт, я велела вам уезжать. Если нагрянет Фаш…
– Куда вы делись?
– Ходила за ультрафиолетовым фонарем. Если дед написал сообщение…
– Слушайте, Софи. – Лэнгдон не сводил с нее голубых глаз. – Эти буквы – P.S. – они что-нибудь для вас значат?
Испугавшись, что их голоса могут отдаваться эхом в галерее, Софи потянула его в зал с портретом Моны Лизы и тихонько затворила за собой массивные двери.
– Я же вам говорила – Принцесса Софи.
– Это так. Но вы их больше нигде не видели? Ваш дед не использовал эти буквы для чего-нибудь еще? В качестве личного логотипа на письмах или как-нибудь иначе?
