Еще больше, чем появление потерянного много лет назад друга, о чьей смерти он все еще горевал каждую двенадцатую ночь, его беспокоил тот факт, что уверенно двигающийся однорукий человек с огромной золотой серьгой в ухе и в роскошном бархатном камзоле был не только испанцем, но и другом Седрика Оуэна.
Между тем испанец, папист, подданный проклятого Богом Филиппа Испанского, пил его лучшее вино с пряностями в канун Рождества, в тот самый момент, когда подданные ее британского величества от всей души праздновали полную победу над Испанией и всем, что за ней стояло.
Толпы молодых людей сжигали портреты Филиппа в начале рождественского поста. А по прошествии недели мужчины постарше, которые должны были быть умнее, сдирали с живых кошек кожу и распинали их, чтобы показать Папе, что фальшивая религия обречена. Никто в здравом уме сейчас не стал бы принимать в своем доме испанца, как бы роскошно он ни был одет, несмотря на его превосходное владение английским языком и дружбу с человеком, которого все считали умершим.
И еще не следовало забывать о письме Уолсингема, и от мыслей о нем все внутри у Тайта сжималось. Однорукий щеголь только что упомянул Слюис, находившийся в Нидерландах и являвшийся одним из последних важнейших торговых городов, который должна была взять армия Алессандро Фарнези, герцога Пармы, верного слуги Филиппа II Испанского и величайшего врага Англии.
А теперь еще испанец назвал сэра Фрэнсиса Уолсингема Врагом.
Тайт не был слабым человеком и трусом. Тем не менее все тело у него заломило, а душу охватили сомнения. Особенно сильно болело левое колено. Грудь отказывалась подниматься, дыхание с хрипом вырывалось из горла.
Однажды он побывал в Тауэре и уловил там смрад такого полнейшего отчаяния, какого не встретишь в покойницкой или на скотобойне, объединенных вместе. Тогда он себя опозорил — его вырвало, и с тех пор призраки Тауэра его преследовали. Сейчас он вновь уловил этот запах, хотя находился в приятном тепле собственного дома, наполненного ароматами мальвазии, пролитой в камин. Сэр Фрэнсис Уолсингем был рядом, когда Тайта вырвало. Уолсингем улыбнулся. И та его улыбка вместе с пристальным взглядом заставила солидного гражданина Барнабаса Тайта трястись, как женщина в приступе лихорадки.
— Седрик, — сказал он, — я любил тебя как сына, но сейчас прошу тебя уйти. Пожалуйста. Я умоляю. Уходи, пока улицы пусты, а падающий снег скроет твои следы. Клянусь, я никому не расскажу о твоем визите.
Он ощутил, каким жалким был его голос, и прикусил губу.
— Барнабас…
Седрик Оуэн легко согнул колени — ни малейшего намека на ревматизм — и сел, скрестив ноги, возле камина.
Оуэн улыбнулся, и Тайт вспомнил брызжущего весельем студента, который был младше его всего на пять лет и принес столько радости в годы его молодости. От камзола Оуэна поднимался едва заметный пар, как и от его плаща, все еще засыпанного снегом. В комнате запахло прачечной и влажным теплом.
— Барнабас, сейчас канун Рождества, идет снег. Мы бы не пришли сюда, если бы тебе грозила опасность. Мы можем оставаться в твоем доме в течение двух дней — за это время никто не захочет тебя навестить — к тому же я не сомневаюсь, что ты можешь доверять людям Бидза.
— Нет, в этом все и дело. Ты не понимаешь. Роберт Мейплторп уже два года является ректором Бидза. Он человек Уолсингема, впрочем, как и я. Даже в большей степени, если уж быть честным до конца.
Вот оно. Менее чем за пять минут в компании мертвеца он сказал больше, чем за долгие годы…
— Барнабас?
Седрик Оуэн удивленно заморгал, как делал, когда они вместе выпивали в «Старом быке» на Тринити-стрит. Тайт подумал об Элоизе и попросил Бога даровать ему стойкость духа.
— Можем ли мы предположить, что сэр Фрэнсис, самый фанатичный пуританин из всех пуритан, не знает, что ты все еще католик в глубине своего сердца?
В ответ Барнабас Тайт хрипло закашлялся. Разодетый испанец тихо сказал:
— Это было не слишком по-товарищески, друг мой. Теперь еще одному твоему другу стало плохо от страха. Ему кажется, что он оказался в компании колдунов или по меньшей мере шантажистов.
Он сделал широкий жест единственной рукой.
— Я католик, сеньор, возможно, не самый набожный, и, когда мы получше узнаем друг друга, вы поймете, что тут нет колдовства. И никакой угрозы для вас. Мы не причиним вреда тому, кто однажды сделал нам добро.
Барнабас Тайт хотел заявить, что он не делал добра испанцам, но на бедре щеголя висел меч — и отсутствие украшений на нем многое говорило о человеке, который имел такой странный вкус в одежде. Оуэн никогда не был бойцом, однако сумел выбраться живым из Нидерландов. Значит, следовало уважать его защитника и воздержаться от любых оскорблений. Между тем Оуэн открыл свою сумку и принялся разворачивать запасной плащ. Тайт ужасно боялся, что сейчас на свет появится свидетельство настоящего колдовства.
