Сотни лет в Тибете в древней резиденции далай-лам хранилась величайшая святыня, способная пошатнуть основы христианского мира. В начале XX века во время секретной операции Генштаба полковник русской армии Маннергейм невольно становится обладателем этой реликвии… Перед смертью старый маршал составляет своеобразное завещание……Спустя полвека к сотруднице теленовостей Анне Троицкой попадают письма Маннергейма и неизвестный биографам дневник его восточной экспедиции. Послания содержат руническую тайнопись, расшифровка которой укажет местонахождение некоего тайника…С этого момента жизнь журналистки превращается в ад. Жестокое убийство, ужас исламского террора — все горит и рушится вокруг. Остался только страх от незримого присутствия того, кто хочет первым добраться до цели…
…А профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал:
— Имейте в виду, что Иисус существовал.
— Видите ли, профессор, — принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, — мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.
— А не надо никаких точек зрения! — ответил странный профессор, — просто он существовал, и больше ничего.
— Но требуется же какое-нибудь доказательство… — начал Берлиоз.
— И доказательств никаких не требуется, — ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: — Все просто: в белом плаще…
Тяжелый Дуглас DC-2 вынырнул из низкой облачности и, плюхнувшись на снеговую подушку, покрывающую полуметровый слой льда, стремительно покатился на смонтированных на шасси лыжах. Взревели на реверсе двигатели, крупные лопасти винтов бешено закрутились. Самолет плавно затормозил неподалеку от маяка, обозначавшего вход в створ фарватера у острова Уурас. В камуфлированном борту, рядом с хакаристи — голубой свастикой в белом круге, — распахнулся люк, и на снег выпрыгнул рослый молодой мужчина в армейском полушубке с шевроном егерского батальона VC на рукаве, вооруженный немецким пистолетом-пулеметом. Передвигаясь короткими перебежками, он быстро обогнул самолет, цепко оглядывая окрестности. Вокруг простиралось белое безмолвное поле скованного льдом залива, лишь на островах зубчатым частоколом чернел сосновый бор. Особую глухую зимнюю тишину ничто не нарушало — жителей островных хуторов и городка Уурас уже эвакуировали. Основные финские части занимали оборонные рубежи южнее, готовясь отразить массированное наступление советских войск. По последним данным разведки, оно ожидалось со дня на день. В тишине гулко лязгнула металлическая лестница — началась выгрузка.
Закончив обход, охранник подпрыгнул, ухватился руками за край крыла и ловко забрался наверх. Поднявшись в полный рост, он продолжал осматриваться.
Его окликнул высокий светловолосый пилот в кожаной куртке, помогавший выгружать из самолета тяжелый деревянный ящик:
— Гядиминас, смотри не оторви крыло, ты же здоровый, как медведь!
Литовец не удостоил пилота ответом. Спрыгнул вниз и обратился к высокому пожилому человеку в светлом полушубке без знаков различия, спускавшемуся по трапу с лыжами в руках:
— Господин маршал, как начальник вашей личной охраны, я настаиваю на том, чтобы сопровождать вас. И остаюсь при своем мнении — пребывание в этом районе очень опасно.
Маршал Маннергейм улыбнулся:
— Гядиминас, ты храбрый воин, это известно всем. Благодарю за предложение, но приказываю остаться у самолета и охранять его до нашего возвращения.
А потом, закрепив на унтах лыжи, спросил по-русски у кряжистого старика с пышными седыми усами:
— Ты готов, Григорий?
— Так точно, ваше высокопревосходительство, готов.
У нарт возился юноша, одетый в пэск[1] и яри,[2] закрепляя доставленный на самолете ящик и шанцевый инструмент.
— Скоро закончишь, Инари? — поинтересовался Маннергейм.
Саам Инари Висатупа молча отошел, показывая, что груз закреплен.
— Друзья, — я надеюсь, что вы позволите мне вас так называть, — обратился маршал ко всем присутствующим, — война скоро окончится, нам предстоит расстаться. Вы мужественно сражались, я, ваш командир, горжусь вами. Каждый из вас: и ты, Хейно Раппала, и ты, Гядиминас Миндаугас, и ты, Инари Висатупа, — стал мне по-человечески дорог. Я прошу вас, хорошенько запомните сегодняшний день. Пройдет время, и я вам обязательно о нем напомню. Маршал надел перчатки и взял лыжные палки. Обернувшись к старому сослуживцу, озорно улыбнулся, встопорщив седую щеточку усов, и по-русски скомандовал:
— Эскадрон, рысью марш!
