– На пустыре и зарыл. Или Пашка (по-видимому, Павел Сергеевич Шереметев, хранитель музея-усадьбы «Остафьево» с восемнадцатого по двадцать восьмой год прошлого столетия) перепрятал, сволочь. Юра (Андропов) всегда подозревал Пашку. Почему его не взяли? Почему Ежик (тоже надо расшифровывать, о наш читатель?) его не взял? Неврастеник Вяча отпустил на все четыре стороны, дурак Генрих проморгал… Но Еж! Не понимаю.
– Авель (Енукидзе, быть может) за него все заступался. Тоже знал что-то. И Давыдыч… Но Ежик не глупей нас с тобою был. Пашка у него был под контролем. Он бы взял Пашку, если б его самого не взяли. А Лаврентий пренебрег. Не о том думал Лаврентий. Да теперь-то уж что говорить. Времени у нас мало.
– Все под контролем. Все связи выявлены, контакты обрезаны. В понедельник берем их.
– Ты разве не поведешь Спортсмена в Хельсинки? Не хочешь знать, с кем он там встречается?
– Не поведу. Хотел, но передумал. Слишком опасно. Она не должна пересечь границу.
– Почему она у Спортсмена? Ведь главный – Профессор.
– Потому и у Спортсмена, что Профессор не дурак. Я ведь и сам сперва думал, что главный – Спортсмен. Но когда поглядел на этого Спортсмена… Профессор использует Спортсмена втемную, как Бенкендорф Жоржика. Как он вчера на него орал – мафия, мол! Не голова, а Дом Советов. Уважаю.
– Они знали, что их слушают?
– Может, и знали. Недаром под дождик мокнуть вышли. Слушаем-то дом.
– Плохо. Очень это по-русски. Дом слушаем, два шага от дома не слушаем. Картинку и ту не пишем. А речь о судьбе России, между прочим. (Короткий смешок.)
– А кто утверждал бюджет? (С насмешливым укором.) На всякий деревенский двор техники не напасешься. А картинку что толку писать? Дело-то не любовное. И так все под контролем. Какая разница, о чем они меж собой трепались? Все равно под дозой они скажут все.
– А о девке Спортсмена позаботились?
– Зачем? Она в Греции.
– Но телефонный контакт был.
– Не будем уподобляться Лаврентию. Девка и мать нас не волнуют.
– Ой ли? Мать-то его
– Его мать обыкновенная старая шлюха. Ты б еще профессорову жену с Мадагаскара выкрал!
Собеседники некоторое время помолчали, глядя в бумаги, что держал в руках один из них. То были два листка: один – старый, хрупкий, бледно-картофельного цвета, густо исписанный летящим почерком, – тот, девятый лист рукописи, что Саша отдал на экспертизу спецу-уголовнику (спец не сдал Сашу, сдал библиотекарь Каченовский, а спеца взяли уже после); другой – обычный, глянцево-белый, с компьютерной распечаткой.
– Жуть…
– Не говори. Ублюдок. Давно надо было черных давить. Кстати, ты разобрался с ниггером, что там крутился?
– Ниггер не при делах.
– Все-таки позаботься о ниггере. Береженого Бог бережет.
Снова пауза, улыбка. Смотрят в документы – хмурятся.
– Но как же
– Вот так и мог, как Бенкендорф Орлову сказал. Пообщался с
– Странно, что Орлов поверил. Он не из таких был.
– А он и не поверил. Ты бы поверил? И сам Бенкендорф не поверил, но – запомнил и перед смертью последователям передал… Никто не верил, но все передавали. По цепочке.
– Бенкендорф-то от кого узнал?
– Теперь уж концов не сыщешь… Одно можно точно сказать – что не от Вяземского. Стал бы Вяземский сам на себя показывать… Может, от Одоевского, тот ведь – тоже, только с другого боку, с безобидного…
– Почему Орлов не сказал Николаше?
– Спроси его! Может, и хорошо, что не сказал. Ежик сказал Иосифу – и как кончил Ежик? Плохо кончил.
– Прав был Юра: не нужно двоевластия. Если сам о своей безопасности не позаботишься – жди, что она придет позаботиться о тебе…
– Ты точно обо всех позаботился, кто ее мог видеть?
– Обижаешь.
– Девка с ксерокса?
– Обижаешь… А жаль. Восемнадцать лет. Красивая.
– Мясо… Кто конкретно будет их брать? Операция серьезная, не профукать бы.
– Кто? Геккерн и Дантес… (Следует взрыв здорового мужского хохота. Собеседники выходят из церкви.)
Он боялся звонить Кате, боялся звонить матери, боялся звонить Олегу. Никому нельзя звонить. Его телефоны, конечно, прослушиваются. Почему он, идиот, не рассказал все Олегу – сразу, в тот день, когда молдаваны нашли коробочку, ведь Олег тогда еще не ушел в отпуск! Олег бы его как-нибудь отмазал, пусть за отмазку эту пришлось бы по гроб жизни с Олегом расплачиваться, все равно. А теперь он один-одинешенек. Все воскресенье он лежал на диване и прихлебывал понемножку виски, как воду. Завтра все кончится… Или еще нет? Скорей бы уж. Сил нет ждать. Дождь как из ведра лил, все было серое. В такую погоду и жить не особо хочется. Плохое всегда малость полегче переносится в плохую погоду. Это потому, что нет контраста. Какая погода, такая и жизнь.
