– Понятно, – сказала я.
– А ты? Что ты тут делаешь? – спросил он.
– Я с папой, – проговорила я и указала на папу, который, правда, всё еще сидел рядом со мной на скамейке, но уже так увлекся беседой с тремя пенсионерами, что едва заметил появление Анте. Я слышала, как он сказал нечто похожее на «посевы огурцов» и все дедульки засмеялись.
Анте потрогал свои наушники.
– Хочешь посмотреть на одну штуку? – спросил он.
– Давай, – ответила я.
Анте повел меня за собой в один из домиков. Я смогла войти с прямой спиной, а вот ему пришлось согнуться – дверной проем был очень низким.
Мы оказались в какой-то боковой комнате с потертым дощатым полом и обоями в мелкий цветочек. Там стоял письменный стол – такой же старый, как тот, что у меня дома, – из темного дерева, с почерневшими от времени металлическими деталями. Посередине стола стоял небольшой аппарат из блестящего металла. На нем кто-то выгравировал ряды цифр. Кое-где торчали кнопки и регуляторы, а с одного боку виднелась серебристая ручка.
Анте постучал по кнопкам и покрутил ручку, прежде чем дал мне попробовать.
– В общем, ты любишь математику и всё такое… – проговорил он. Потом еще пару раз откинул челку со лба.
– Да, – ответила я. – Симпатичная штука.
Если бы с нами был Орест, он наверняка описал бы эту штуковину во всех подробностях в своем блокноте, указав все важные детали. Но если я попытаюсь объяснить, как она выглядела, то получится примерно так.
Рядом с арифмометром стояло фото в рамке. На нем несколько человек расположились перед домом. Все девочки и женщины в длинных платьях, а у мужчин и мальчиков на головах фуражки с козырьком.
– Вот это и есть моя прабабушка, – сказал Анте, указывая на маленькую девочку в широком белом платье, стоящую впереди всех.
Я вспомнила, что во втором классе, когда у нас была тема «Знай и люби свой край», к нам в школу приходила бабушка Анте и показывала старинные фотографии Лерума.
– Прабабушка переехала из своего старого дома совсем недавно. Стала забывать выключить плиту и всё такое, не могла больше жить одна. А самые старинные вещи попали сюда. Хотя это всё старый хлам.
Он улыбнулся и покрутил ручку аппарата.
– Так арифмометр ее? – спросила я.
– Что? Да нет! У нее был дядя, который что-то там рассчитывал. Прабабушка говорит, что он не дружил с головой. Целыми днями бродил по лесу, а по вечерам записывал миллион каких-то цифр. Однажды он просто не вернулся из леса. Все думали, что он еще придет, и сохранили его вещи. Но он так больше и не появился.
– Как его звали? – спросила я, чувствуя, как сердце заколотилось в груди.
– Не знаю, – пожал плечами Анте.
– А как имя твоей прабабушки?
– Герда, – ответил он. – Герда Бенгтссон.
– Не Острём? – спросила я вслух. Фамилия Акселя была Острём.
– Что? – переспросил Анте, с удивлением глядя на меня. – Нет, не Острём.
– А еще есть какие-то вещи? В смысле – принадлежавшие тому странному дяде?
– Да, почти всё, что в этой комнате, – оттуда. Мы привезли их сюда зимой, когда помогали прабабушке переезжать. Да еще и кучу всего выбросили – всякие бумаги с цифрами…
Последние слова Анте я едва расслышала, потому что теперь я увидела кое-что. Вот оно!
На стене рядом с дверью, почти скрытая за ней, висела вешалка.
С вешалки свисало темное пальто.
А поверх него – еще что-то темное.
Мохнатое, меховое.
Меховая шапка.
Надеюсь, Анте не обратил внимания на то, как дрожат мои руки, когда я отгибала толстую шерстяную ткань пальто. От него пахло затхлостью. На полоске, вшитой внутри чуть ниже воротника, я увидела надпись: «А. Острём».
