Кодекс Люцифера полностью

На этот раз в ее голосе не было упрека. Он ничего ей не ответил. Она почувствовала настоятельную потребность прикоснуться к нему, прижать его к себе – такую же сильную, как и неожиданная злость, охватившая ее. Злость мгновенно испарилась, но все-таки успела подавить желание обнять Киприана – не сумев осуществиться, оно превратилось в тупую боль. Он сидел не шевелясь, и Агнесс тоже будто окаменела. У нее перед глазами висело воспоминание о том, как он стоял там, внизу, у входа в дом – жрец темноты. Священник…

– Что произошло? – прошептала она.

– Дядя Мельхиор вытащил меня из заключения, как только узнал, что стряслось. Мой братец совершил попытку что-то предпринять, но сразу же сдался. Стражники вывели меня наружу, а там меня встречал дядя Мельхиор, еще более худой и бледный, чем раньше. Он сказал мне: «Хорошо снова быть дома», а я ответил: «Согласен». Потом он привез меня к себе во дворец, и я принял первую ванну за последних три месяца. Пока один из его слуг брил меня, он рассказал мне, что случилось в Риме.

– Что мне до Рима? Что случилось с тобой?

Она провела непослушной рукой по его одежде. Тепло, собравшееся в ее норке из двух плащей, снова испарилось. Ее ступни превратились в ледышки.

– Дядя Мельхиор выдвинул одно условие. – Он поддернул свое одеяние.

– Боже мой… Киприан…

Киприан кивнул, затем неожиданно широко улыбнулся, он взял шапочку, которую положил возле себя, и протянул ей. Поднеся ее поближе к глазам, она поняла, что это всего лишь обыкновенная шляпа с высокой тульей, примятая в нужных местах и без полей. Киприан откинулся на спинку сиденья. Теперь она видела, что одежда его вовсе не ряса священника, она просто черная и без украшений; то, что выглядывало из-под плаща подобно полам рясы, было лишь тонкой пелериной, а вместо пышных испанских штанов на нем были короткие, до колен, штаны в обтяжку. Она произнесла первое, что пришло ей в голову:

– Ты солгал.

– Вовсе нет, – возразил он. – Я просто не стал разубеждать твоего отца и старого Вилфинга, когда они решили, что я дал обет.

Агнесс положила фальшивую шапочку рядом с собой. Теперь, когда она знала, что это, казалось невероятным, что можно было так обмануться. Она вспомнила, какие чувства пронзили ее, когда служанка назвала его священником.

– Ты позволил им в это поверить.

– Влияние дяди Мельхиора на Прагу не распространяется. Если твоя семья и Вилфинги будут считать, что я священник и подчиняюсь только церковным правилам, они не станут сводить со мной старые счеты. А я ведь не сделал ничего плохого. Все, что я совершил, – это слегка помял старую шляпу и использовал темноту.

– Ты позволил мне поверить этому, – уточнила Агнесс.

– Я не священник, – ответил он. – И я хочу сдержать данное мной слово.

В последние несколько секунд она не могла смотреть ему в глаза, боясь, что он прочтет в них смущение его поступком. Он-то считал себя хитрецом и, возможно, был им. Единственное, чего он не учел, – его вид был для нее, как удар кинжала.

– Какое условие поставил тебе епископ? – глухо спросила она.

– Ты еще помнишь, что я говорил тебе тогда, осенью, у ворот Кэрнтнертор?

– Каждое слово.

– Повтори.

– «Новая жизнь. Девственный мир. Начать все сначала. Ты и я».

– Я также сказал тебе, что предпочту быть вместе с тобой в аду, чем один – в раю.

– Это я была в аду последних три месяца, – прошептала она. – Совсем одна.

Киприан долго молчал, прежде чем ответить. Агнесс понимала, что ведет себя совсем не так, как он ожидал, но ничего не могла с собой поделать. Она хотела броситься в его объятия – и надавать ему пощечин; покрыть его лицо поцелуями – и осыпать проклятиями. Одеяние священника оказалось обманом, но его власть все еще действовала – или это была власть иного рода, власть трех месяцев, проведенных в аду: для него – в темнице, для нее – в доме ее семьи в Праге; власть нарушенного обещания, обратившихся в пыль надежд, изголодавшейся мечты, стоявших между ними и не дававших им прикоснуться друг к другу хотя бы кончиками пальцев.

– Сейчас я здесь, – наконец сказал он. – Ты больше не одна. Мысленно я всегда был рядом.

– Что-то я этого не замечала.

Она видела, как он силится понять ее.

– Я зря сюда приехал? – спросил он.

У нее внутри все сжалось, хотя именно такого вопроса она и ожидала. Какая-то часть ее смотрела, как она разрушает непрочные основы, на которых раньше покоилась ее любовь и которые должны были простоять целую жизнь, и она закричала самой себе: «Прекрати, прекрати, прекрати уничтожать себя и его!» Однако большая часть, та, которую подстегивала смесь страха, чувство утраты, разочарование, билась, и впивалась когтями, и трясла каждую стеночку, каждую колонну и каждую несущую конструкцию общего дома их душ.

– Ты приехал сюда не ради меня. Какое условие поставил тебе епископ Хлесль?

– Я приехал в Прагу ради тебя. Окажись ты на другое краю света, я бы и туда отправился за тобой.

– Твой дядя и тогда бы тебе помог, дал свой экипаж и все прочее?