– Оно, конечно, можно и поесть, – Вадим стал говорить окающим говором какого-то мультяшного мужичка-лесовичка, – но надобно сначала заслужить еду. Иначе чересчур пузато будет, а в другом разе и не полезно. Где наша скрипочка? Скрипочка-а, ау!
– Ну, па-ап, – мордочка Анюты по лисьи вытянулась, – ну ми-иленький. Я потом поиграю.
– Когда?
– После еды.
– Ага! А после еды ты снова скажешь потом, а потом еще потом, а потом придет мама и нам обоим влетит.
– Ну, па-ап…
– А мне, между прочим, очень нравится, как ты играешь этот этюд Викинга…
Анютка хрюкнула, хотя понимала, что папа специально сделал ошибку, чтобы повеселить ее.
– Не Викинга, а Ридинга.
– А мне все равно нравится.
– Ты мне льстишь специально, чтобы я тебе сыграла.
Вадим не удержался от смеха. Слово «льстишь» в устах девятилетнего ребенка действительно прозвучало очень забавно. Как удивительно быстро пополняется лексикон у современных детей. То ли школа преуспела, то ли интернет помог…
– Ладно, договорились. Но после завтрака ты не отвертишься. Пять раз сыграешь Викинга.
– Три раза…
– И десять раз гамму соль… э-э… мажор.
– Пять раз…
– Будешь торговаться, я тебя в снег головой брошу.
– А я маме скажу, что ты кружку разбил.
– Что?! Ах ты маленькая шантажистка! Да я тебя…
– Папа!!! Только не щекочи холодными руками… Па!…
Спустя некоторое время один из их ближайших соседей – Юрий Васильевич Горский (бывший чиновник, как он сам про себя говорил), гуляя по улице, невольно остановился у дома Агеевых. Он не пошел на собрание и никогда на них не ходил, потому что не верил в добропорядочность нынешнего человечества.
Медленно падал легкий снег, над головой раскинулось матовое небо, и было на душе бывшего чиновника очень умиротворительно. В это время из дома, возле которого он остановился, вдруг донеслась тоскливая скрипичная мелодия. Юлий Васильевич уже слышал ее когда-то – может быть в те годы, когда человечество было еще добропорядочно. И хотя игралась она не очень уверенно и порой даже фальшиво, Юлий Васильевич дрогнул лицом, сдерживая горловой спазм…
Собрание проводилось в Штабе – так аборигены окрестили один из домов, который когда-то предназначался для продажи, но после того, как в нем были выявлены сложные конструктивные недоделки, неподдающиеся исправлению, его было решено превратить в место сосредоточения управленческого аппарата. Фактически это была вотчина главного распорядителя Алексея, но в моменты собраний, когда сюда съезжались управлялы рангом повыше, он переставал быть здесь единоличным хозяином…
Декабрь в этом году выдался рекордно теплым. Температура уже несколько дней колебалась около нуля. Улицы поселка были покрыты вязким снегом, и идти по нему было тяжело. Можно было, конечно, доехать до Штаба на машине, но Катерина из принципа экономии решительно отказывала себе в каких-то излишних удобствах. Этот принцип в последний год стал главенствующим в ее взаимоотношениях с внешним миром. Она и одевалась по большей части с вещевых рынков и питалась из магазинов эконом-категории, хотя по своей зарплате вполне соответствовала рангу так называемого среднего класса. Загородный дом сжирал все их семейные доходы да еще плодил долги…
Все подступы к Штабу были заставлены автомобилями разных моделей и разной мощности. Катерина, по всей видимости, единственная решилась прийти сюда пешком. Три человека стояли у порога, курили и о чем-то говорили. Они немного расступились перед ней и изобразили на лице приветливое выражение, но Катерина, не поднимая на них глаз и не поздоровавшись, зашла внутрь. Из-за того, что ее дом был еще не достроен, она чувствовала себя изгоем местного общества. Ей казалось, что и управлялы и аборигены одинаково презирают ее, и она в ответ заочно всех их презирала…
Из числа аборигенов на собрании присутствовало не больше двадцати человек. Они расселись в самой большой комнате первого этажа на составленных в ряды стульях и табуретах лицом к столу, за которым плечом к плечу расположились ответчики – то есть упралялы. Пока собрание не началось, лица обеих противоборствующих сторон были доброжелательны.
Катерина устроилась в заднем ряду за чьей-то спиной в дубленой коже. Из женщин кроме нее присутствовала еще «дама из Амстердама». Так Катерина мысленно называла эту фифу с задранным от важности клювом, которую не любила, наверно, больше, чем кого-либо из аборигенов.
Дом дамы находился на соседней улице и частично просматривался с Катерининого балкона. Поэтому Катерина, когда выходила на балкон, как бы она не пыталась казаться себе равнодушной и нелюбопытной, первым делом смотрела именно в ту сторону.
Как правило, дама приезжала в поселок в субботу утром на маленьком элегантном «мерседесе» голубого цвета. Ворота в ее доме были автоматические. Не вылезая из машины, она открывала их пультом, заезжала во двор, и ворота медленно закрывались. Забор вокруг дома был очень высоким и закрывал почти весь двор, поэтому увидеть, чем дама занимается в течение выходных, Катерина не могла, как бы она не изгибалась над перилами балкона.
