— Эйн, цвей, дрей! — сосчитал он до трёх, на корявом немецком, и все кабинки для переодевания, все шторы, манекены, витрины и зеркала пропали, растворившись в воздухе. Вместе с модной одеждой какой-то там коллекции. А Ёкояма, Шуджи и Хироси оказались в самой гуще толпы голых девиц. По барабанным перепонкам ударил концентрированный визг сотни глоток и трое патрульных с облегчением потеряли сознание.
***
Я вытащил аурные щупальца из голов, лежащих на траве, переживавших последствия худшего кошмара любого обычного, тем более профессионально-дисциплинированного, японского школьника и сосредоточился на Кимуре. Он сидел на дороге, обеими руками держа голову. Я всё ещё контролировал то, что он видел и чувствовал, но, чтобы не заморачиваться… Слишком уж много энергии ушло на мою адаптацию «Мастера и Маргариты» к современным японским реалиям, поэтому я снизил детализацию видимого им мира до минимума. И пока троица патрульных пыталась арестовать меня на сцене театра «Варьете», Кимура Такэо, проводил время в Стране чудес.
Не потому, что Льюис Кэрролл каким-то образом ассоциировалась у меня с дьяволом, пытающимся доказать существование Бога атеистам, а потому, что отпускать артиста, пока я разбираюсь с патрульными было нельзя, а выделенного на него контроля хватало только на визуализацию плоских, практически пиксельных, персонажей.
***
Кимура, только что убедившийся, что голова держится на месте и никуда не падает, осмотрелся. Он был один. Сидел посреди той проклятой аллеи. Вокруг него не клубился туман, в котором он оказался после смерти. Обитающие в тумане плоские, нарисованные на больших прямоугольниках люди пропали вместе с туманом и розовыми фламинго, которыми они лупили по свернувшимся в колючие мячики, ежам. И главное — вокруг была благословенная тишина. Никто не орал над ухом: «Отрубите ему голову!»
Пора валить, — решил несостоявшийся киллер. Он точно знал, что нужно сделать, чтобы никогда больше не оказаться в том тумане. Нужно встретиться с заказчиком и отрубить ему голову.
— К вам можно?
Я поднял глаза от установленного на встроенную магнитную подставку смартфона с новым выпуском Алисы Смит и увидел смутно-знакомого ботаника в больших очках и с обеденным подносом в руках.
Поняв, что намечается социальный контакт, я поставил на паузу видео на том моменте, где ведущая «Героев и злодеев» пытала приглашённого профессора злодеистики П. Гонзо насчёт только что появившегося нового злодея Катаны. Её очень интересовал вопрос, почему второй подряд злодей начинает свою карьеру с уничтожения мафии? Меня тоже это интересовало, особенно то, почему Шутника признали злодеем только после третьего эпизода, а этого Катану сразу же. Неужели, потому что его поймали?
Даже среди злодеев нет социальной справедливости, — вздохнул я, возвращаясь мыслями в столовую академии.
Подошедший, несмотря на явно западную, а значит, с большой вероятностью, и половину ген, фамилию, был небольшого, как все настоящие японцы, роста. В очках, что сразу намекало на шаблонное начало жизни обычного японского ботаника, проведшего лучшие годы своей школьной юности за компьютером. Вот только любой, поступивший в Академию авантюристов вполне мог себе позволить простое зелье регенерации для коррекции зрения. Не хочет выбиваться из созданного образа безобидного ботаника?
— Марк Сиода, — представился он, правильно поняв мою неспособность запоминать мельком услышанные имена не очень интересных мне людей.
Как и в тот раз, он назвал себя на западный манер, хотя фамилия явно японская. Судя по тому, что он подошёл, моё имя он помнит.
— Конечно. И раз уж так вышло, что я оказался вашим старостой, то лучше общаться на ты.
— Окей, — он с облегчением уселся рядом. Как-то так вышло, что обедал я один. После экзамена ко мне подсаживались только Генрих Борг, застрявший сегодня в тренажёрном зале, отрабатывая технику боя с щитом, и Хагивара Киоко, чей обеденный перерыв после получения неожиданной обязанности следить за всей классной бюрократией, смещался в хаотическом спектре и сегодня со мной не совпал.
— Ты, кстати, не знаешь, почему сегодня все наши, — киваю на десять заполненных столиков вдоль стены столовой, негласно закреплённых за нашим классом, — какие-то нервные?
В самом деле, с утра ко мне ещё никто не подошёл и не попытался узнать, не возьму ли я его на первую зачистку выделенной мне аномалии. Я должен был пойти в неё ещё вчера, но что-то где-то случилось, и меня попросили подождать.
— Помнишь тех парней, что ты побил на арене? Они потом ещё стали старостами не самых последних классов.
— Зачем мне их помнить? Это они должны помнить меня.
— О, не сомневайся, они помнят. Вернее, помнили до вчерашнего вечера, а теперь очень стараются забыть.
