Остановились они прямо перед линией стражи, уважительно поклонившейся карете и шустро организовавшей парадный коридор до сферы – которую нервничающий распорядитель вместе с тумбой вынес с постамента и установил поближе, тоже согнувшись в поклоне.
Спешившийся всадник расторопно приоткрыл дверцу кареты и распростерся на земле – чтобы изящная ножка девушки, вышагнувшей из кареты, наступила на спину, как на ступеньку.
Облик гостьи был прелестен – дивное создание, огненно-рыжее, в ослепительной красоте юности и огромном количестве полупрозрачных лепестков шелка, собранных в единое платье. Единый выдох вожделения и очарования пронесся над площадью – в котором безнадежно утонули два проклятия, произнесенных рядом с именем «Аркадия».
– А ее, ее жизнь я могу попросить? – Воодушевился Кеош.
Звонко хлестнула оплеуха – и архимаг еле сдержался, чтобы не ударить наставника в ответ.
– Дурень, тебе же сказали – людскую жизнь проси. – Зло проскрежетал мастер. – А это – Светлейшая!
– Она что, не человек? – Усилием воли спрятал Кеош злой взгляд.
– Из какой ты дыры вылез? – Изумился кукольник. – Светлейшие – это не люди. Это – Светлейшие. – Наставительно произнес он.
– А чем они отличаются от людей? – Куда тише спросил архимаг, глядя, как Аркадия с мягкой улыбкой, за которую, казалось, любой стражник убьет не задумываясь, подходит к сфере.
– Рождением, – емко ответили ему, тоном показав, что не намерены продолжать беседу.
«Ну да, ну да – расскажите мне» – рвалось из Кеоша недовольство пополам с ненавистью.
Он еще сотни тому лет назад проверил, что кровь благородных и всех остальных выглядит и течет одинаково.
Архимаг оглянулся, разыскивая иные источники информации – но соученики шустро отступили и отвернули взгляды. Разве что тот блондинчик нагло пялился на Аркадию, пусть и отслеживал краем глаза движения архимага…
Девица, тем временем, коснулась сферы – и та зажглась благородным алым цветом, вспыхнув протуберанцем пламени изнутри.
Толпа выдохнула вновь, а Аркадия наградила их благосклонной улыбкой. Затем девица перевела взгляд на учеников и удостоила отдельной улыбки церковников – шепот благоговения накрыл площадь; с неприятием и болью на лице дрогнула, когда увидела кукольников – и толпа за ее спиной зароптала нарождающимся гневом…
– Стоять не будем, уходим, – тут же заторопился наставник, тычками заставляя остальных пошевеливаться.
– У Светлейших больше одной души, – во время заминки на входе, коснулся блондинчик плечом Кеоша и прошептал ему на ухо. – Угадай, откуда у них остальные? Архимаг коротко кивнул, заодно пригибаясь для входа. После чего задержался и взглянул на город.
Он сожжет его с востока – чтобы огонь разгонял речной ветер и топил всю грязь в воде.
Где-то наверху стучал молоток, наспех заколачивавший дыры в крыше. Над настилом пола взволнованно перекликались друг на друга слуги, доходя до крика и истерики, полагая, что молодая хозяйка не услышит. А совсем рядом, в подземелье, орал на дыбе домоправитель, сдавая всех причастных под еле слышный скрип стила служки-дознатчика.
Продуваемый ветрами дом, не посещаемый владельцами уже с десяток лет, находился в полном небрежении и был частично разграблен обслугой, деловито распродавшей и перетащившей к себе то, что полагала ценным. Жалование, между прочим, им платилось в полной мере все это время – барон Клодиц, владевший участком земли и строением внутри стен Короны, был богат и пунктуален. Но барона вполне обоснованно считали затворником, а на его богатство и пунктуальность смотрели иначе – не обеднеет, а ежели решит навестить, то упредит заранее, чтобы успеть вовремя уволиться. Вернее, считали, что он не приедет никогда – внутри Короны пустыми стояли множество особняков, обладать которыми полагалось по статусу, но проживать в которых не было никакого желания.
Но потом случилась внучка барона, явившаяся на порог сразу с десятком городовой стражи и дюжиной оружных людей, и бежать стало поздно.
Встречали Аркадию со страхом и тщательно скрываемой злостью – как и всякое ворье, слуги не считали украденное значительным уроном для богатеев, а желание справедливости полагали придурью владетельной стервы. И уже где-то фоном было удивление, что у барона оказалась внучка, ни в малой степени на него не похожая – огневолосая, высокая, прекрасная. При отсутствии у барона официальных детей, факт смотрелся пикантным, сомнительным, требующим обсуждения и дополнительных уточнений. Но не в тот момент, когда признательные показания уже на бумаге, а покинуть поместье нет никакой возможности. Всех занимала собственная судьба, жизнь и благосостояние – чего, собственно, Аркадия и добивалась столь эффектным появлением. Ей откровенно осточертело оставлять за собой трупы сомневавшихся.
