Кофе, кот, мужчины и я полностью

— Да, Сонечка, офигенное наследство тебе бабуля оставила, — присвистнул Кирилл, оглядевшись по сторонам.

— Дареному танку в дуло не смотрят, — огрызнулась я, стараясь не заплакать.

Всю сознательную жизнь я была уверена, что отца у меня нет и никогда не было. Ну то есть биологически был, конечно, не ветром же меня надуло. Даже в свидетельстве о рождении значился какой-то Максим Леонидович, но я думала, что мама его сочинила, лишь бы не ставить обидный прочерк. В ответ на мои детские расспросы она бормотала что-то невнятное про погибшего полярника. Сначала я верила, потом, разумеется, не верила.

А зря.

На двадцать восьмом году жизни внезапно выяснилось, что был у меня не только отец, действительно погибший полярник, но и бабушка, Мария Васильевна Краснова, оставившая в наследство квартиру и немаленький вклад в банке.

Она позвонила мне сама. Это напоминало то ли развод, то ли розыгрыш.

Так и так, Сонечка, я твоя бабушка, хотела бы с тобой увидеться и поговорить.

— Моя бабушка умерла, — буркнула я и потянулась нажать на отбой, однако та сказала, что нет, пока еще жива, но это ненадолго.

— Соня, когда-то я сделала большую ошибку, — добавила она. — Дай мне возможность ее исправить.

Если бы собеседница пригласила к себе домой, я бы не поехала. Но адрес, который она назвала, принадлежал хоспису. Похоже, про «ненадолго» было не шуткой. К тому же проглядывала возможность узнать что-то об отце.

Хоспис оказался государственным. В трехместной палате было чисто, но с таким отпечатком безнадеги, что хотелось выть. Хотя как еще должно быть на перевалочном пункте между жизнью и смертью?

На кровати у окна лежала крохотная старушка, к ее руке от капельницы тянулась прозрачная трубка.

— Здравствуй, Сонечка, садись, — прошелестела… бабушка? Никак не удавалось думать о ней так.

Я подтащила стул, присела, не зная, что сказать. Спросить, как она себя чувствует? Но это глупо. Как можно чувствовать себя в хосписе? К счастью, вопросов не понадобилось.

— Я должна попросить прощения, — моей руки коснулись сухие горячие пальцы. — У тебя и у твоей матери.

— За что? — прикосновение было неприятным, но я решила потерпеть.

— Когда твой отец погиб, она пришла ко мне. Но… я тогда была вне себя от горя и не захотела с ней разговаривать.

«Вне себя от горя»!

Меня покоробила эта высокопарность, но я дала себе мысленную оплеуху. Если уж пришла — терпи.

— Я ничего об этом не знаю, — сказала, глядя в сторону. — И об отце. Мама говорила, он был полярником. Я не верила. Ну все так говорят: летчик, полярник.

— Это правда. Он постоянно ездил в экспедиции. Арктика, Антарктика. Полгода там, три месяца дома. В один из приездов познакомился с твоей матерью. Она забеременела. Узнала, когда Максим уже был на станции. Он получил ее письмо и написал мне. Просил принять его будущую жену и помочь. Но отправить не успел. Погиб. Потом мне привезли это письмо с его вещами. Когда я уже выгнала твою мать.

Ну где-то краем разума я могла ее понять. Сын погиб, а тут приходит какая-то девица и заявляет, что беременна от него. Сказать можно что угодно. Понять могла — но не хотела. Было жутко обидно и за маму, и за себя.

— Но вы ведь могли найти ее, — я все-таки вытянула руку из-под ее пальцев. — Когда узнали, что это правда. Что она ждет ребенка от вашего сына.

— Как? — тяжело вздохнула… ладно, пусть бабушка. — Я ведь даже имени твоей матери не знала.

— А как тогда нашли меня сейчас?

— Когда ехала в хоспис, взяла с собой дневник Максима. Самый последний, который мне привезли. Там было и о твоей матери. О том, что она беременна. И письмо лежало от нее. В конверте. С обратным адресом. Мой знакомый узнал, что там прописаны Юлия Петровна и София Максимовна Лебедевы. И телефон твой нашел.

— Подождите! — у меня аж челюсть отвисла. — Вы хотите сказать, что дневник пролежал у вас двадцать семь лет, но вы прочитали его только сейчас?!

— У меня никогда не было привычки читать чужие письма и дневники, — она возмущенно поджала губы. — Но сейчас, когда я уже умираю…

— Если бы вы нарушили это правило, у меня было бы две бабушки. И я бы знала о своем отце.

Больше всего мне сейчас хотелось встать и уйти, так я была на нее зла. Но… какой смысл злиться на старуху, которая умирает? Которая нашла в себе силы исправить ошибку двадцатисемилетней давности. Лучше поздно, чем никогда. Поэтому я осталась.

— Прости, Сонечка, — всхлипнула она. — Ты права. Но что теперь поделаешь?

— Ладно, — вздохнула я. — Лучше расскажите мне про него. Про отца.

Я просидела у нее два часа. Потом пришла еще. И еще. Она оказалась вполне милой и очень интересной. И я искренне жалела, что все сложилось вот так.

Через две недели ее не стало. Родных у нее, кроме меня, не было, похороны организовали друзья — вот их-то как раз хватало. На поминках в кафе меня отозвал в сторонку пожилой импозантный мужчина, как выяснилось, юрист, и сказал, что я должна обратиться к нотариусу, чтобы открыть наследственное дело.